Ажиппо Владимир “Рассказы”

ДЕНЬ ДОНОРА

Не смертельны нынешние лагеря.
Много хуже, чем был ранее, выходит из них заключенный…
Скука, тоска и омерзение…
Игорь Губерман. Прогулки вокруг барака.

Почему наша тюрьма никого не исправила?..

Этим вопросом задаются сотни теоретиков – юристов, педагогов, психологов, других мудрых мужей и жен с хорошо подвешенными языками – и всякий раз они уверенно находят ответ: убедительный, точный, емкий… Вот только рецепт дать не могут. Конкретный – как сделать так, чтобы попавший в тюрьму «конченый» мерзавец вышел из нее чистым, добрым и светлым.

Тысячи практиков, работающие в тюрьме и ежедневно соприкасающиеся с заключенными, такой вопрос вообще не задают, относятся к бессмысленности тюремного исправления как к данности и, слыша рассуждения теоретиков, лишь пожимают плечами и крутят пальцем у виска.

Миллионы прошедших «университеты» советской и постсоветской тюрьмы, в ответ на этот вопрос только кривят рот и говорят обычно что-то нецензурное.

Рецепта «педагогического чуда», конечно же, не существует. Но есть одно условие, о котором непонятно почему не говорят теоретики, и понятно почему не говорят вслух практики, и которое напрочь перечеркивает смысл воспитательного воздействия на любого человека, будь то зэчара-рецидюга или ребенок в ясельной группе детсада… Это – ложь… Ложь системы, которая как будто предназначена для воспитания «оступившихся» членов общества, и ложь людей, систему эту удерживающих. Причем ложь настолько привычная и традиционная, настолько «пропитавшая» все содержание тюрьмы, что уже ставшая от этого правдой… Правдой, в которую нужно верить и за которую хочется глотку порвать…

Утром на разводе замполит перед строем объявил сотрудникам, что сегодня в колонии проводится день донора. Приедет станция переливания крови, и желающие зэки будут сдавать кровь. Так и сказал – «сдавать», впрочем, как говорят все, не задумываясь, что кровь можно только дать, а не сдать. Это гуманная акция, пояснил он, как будто у кого-то могли возникнуть сомнения на этот счет. «Движение» на зоне будет отличаться от обычного. Зэки за сданную кровь сегодня и завтра освобождаются от работы и получат обед. Настоящий обед, не зоновский, подчеркнул замполит. Борщ, котлета с картошкой, компот… Настоящий обед. Донорский пункт будет в спортзале, если кто-нибудь из сотрудников тоже желает сдать кровь, то – пожалуйста… Кто-то из строя привычно-дебильно пошутил: «А сто пятьдесят нальют?», кто-то также привычно рассмеялся, ответа не последовало, и тема себя исчерпала…

Часа через два, проходя по жилой зоне, я увидел возле дежурки УАЗик-«скорую помощь» без водителя в кабине. Я недоуменно стал рассматривать машину (к кому?.. почему без водителя?..), а потом вспомнил утреннее обращение замполита и догадался – станция переливания крови. Возле машины стоял сэпэпэшник [1] с повязкой на рукаве.
- Сторожишь?
- Сторожу.
- А доктора где? В спортзале?.. Доноров много?
- Да, уже в спортзале. И доноров хватает.
Я собирался пройти мимо по своим делам, подобные гуманные мероприятия меня, в общем-то, не касались, должность у меня была другая – начальник оперативно-режимного отдела, моя работа – «искать, хватать, пытать и вешать», но решил зайти посмотреть, как обеспечен порядок.

В зале повсюду были расставлены топчаны, возле них сидели и крутились несколько женщин в белых халатах, они записывали, делали анализ, меняли бутылочки с темной кровью. На топчанах лежали доноры, сжимали-разжимали кулаки. Возле стен стояли и прохаживались человек десять начальников отрядов или как они теперь назывались – отделений социально-психологической и воспитательной работы, а перед входом ждали своей очереди десятка полтора зэков. Все они были характерного вида – мужики, работяги – худые, землисто-бледные, с потухшими голодными глазами.

Стараниями таких как я, и моими лично в зоне был обеспечен жесткий режим. Осужденные получали передачи только раз в два месяца и только весом до восьми килограмм, такая уж тогда была норма. Да и привозили «дачки» далеко не всем. «Левые» передачи, конечно же, проскакивали, но только избранным, и это никак не могло повлиять на общую картину «изобилия» продуктов питания.

Стараниями же других сотрудников, уже не таких как я, в столовой зэков кормили отвратительно. Каждый день тетки в интендантском отделе тщательно выписывали в четырех экземплярах огромную простыню – «накладную на отпуск продуктов для столовой спецконтингента», с бухгалтерской скрупулезностью высчитывали до граммов мясо, жиры растительные и животные, но писанина их резко обрывалась на графе «подлежит отпуску». Следующая графа «фактически отпущено» всегда оставалась девственно чиста. До завтрашнего дня, когда сегодняшний день зона уже проживет. Вот тогда заполнялась и последняя графа, причем всегда получалось, что фактически отпускалось все то, что и должно было отпускаться.

На самом деле зэков кормили только хлебом и кабачками, которые в тот год уродили «немерено», иногда в котел попадало немного картошки и капусты, коровьи аборты, челюсти и завонявшееся вымя. Дистрофия, о которой в советских лагерях забыли после 53-го года, в Украине стала реальностью. И это в промышленной колонии с мощным производством, расположенной в центре богатого миллионного города.

Добродушный толстяк начальник санчасти, протирая очки и близоруко «лупая» глазами, сказал как-то с горькой иронией: «Вот есть гепатит – болезнь Боткина, а я хочу ввести в медицинскую терминологию «болезнь Белкина». Белкин был заместителем начальника колонии по интендантскому обеспечению, прохвост и барыга в погонах, примитивно и жадно ворующий под «крышей» «хозяина» и других таких же жадных и бессовестных вышесидящих барыг.

На одном из топчанов лежал без сознания зэчок, видимо, уже выполнивший свою гуманную миссию, но еще не попробовавший «настоящего обеда», его приводили в чувство суетящаяся молоденькая медсестра и наш местный зэк-санитар, по «вольной» профессии зоотехник. Они тыкали ему в нос ватку с нашатырем и вяло хлопали по щекам.
- Демон! – окликнул я санитара (фамилия его была Дема, ну, а погремуха уже напросилась сама собой, когда он еще сидел в СИЗО) и цинично-заботливо добавил: – Это не корова, ноги ему подними повыше, так он быстрей раскумарится [2].

Эта картина: голодные зэки, «желающие» отдать кровь за относительно человеческую жратву и сытые скучающие «воспитатели»,- подтолкнула меня к неожиданному решению. Я подошел к очереди зэков:
- Урки! Пропустите нуждающегося. У вас все равно срок тянется, а у меня еще дел полно… Лапти вам плести надо [3].

Зэки заулыбались, всем подчиненным а, тем более, бесправным и обездоленным людям нравится, когда их начальники разговаривают с ними шутливо-неофициально и обращаются с просьбами, как будто на равных… Я повесил на стоящую рядом вешалку фуражку, китель и галстук, пощупал карманы рубашки, убедившись, что удостоверение и агентурные сообщения при мне, закатал рукав и пошел давать кровь.

Быстро управившись и улыбнувшись шутливому предложению замполитовского шныря [4], помогавшего медикам, получить талон на обед («Ты мне лучше отгул предоставь»), я забрал с вешалки свои вещи и вышел из спортзала. Увидев открытую дверь «тренерской», зашел туда.

В колонии был настоящий спортивный зал с разборным рингом, полной волейбольной и почти полной баскетбольной площадкой. Каждые вторник и четверг мы вместе с еще несколькими любителями из числа сотрудников играли с зэками в баскетбол. Против зэков играть было не интересно, они играли лучше нас, но всегда ненавязчиво поддавались, а вот вперемешку игра получалась азартная. Были в спортзале душ, раздевалка и «тренерская». Были и зэки-спортсмены, работающие в зале и с помощью своих родственников и друзей на свободе полностью обеспечивающие его всем необходимым: снарядами, инвентарем, краской…

В тренерской сидели два качка – Витя Кошель и Саша Лялюк – оба весом в центнер, бывшие спортсмены, представители преступности «новой волны» 90-х – тренированные, умные, вежливые, беспощадные… Такие ребята в столовую, или как говорят в зоне – «на помазанку», вообще никогда не ходили, вот им-то как раз хватало домашней снеди. Увидев меня, они поднялись и поздоровались, я кивнул «сидите» и стал неуклюже одеваться – одна рука была согнута в локте.
- А вы что же, мужчины, кровь уже дали? – поинтересовался я. – Долг перед человечеством выполнили?

Спортсмены переглянулись, такого вопроса они не ожидали.
- Да нет, мы не собирались, – неуверенно ответил Кошель, – А разве это обязательно?
- Ну, не обязательно, – согласился я, – это как кому совесть шепчет.
- Я плохо вид крови переношу, – сказал Кошель.
- А я однажды в армии сдавал кровь, – добавил Лялюк, – и вообще потерял сознание.

Я расхохотался. Надо было слышать, с какой робкой искренностью были произнесены эти слова… Надо было видеть эти две тренированные «машины», которые ломом не добьешь – он согнется о загривок. А еще надо было знать, что один сидел, кроме прочих «красот и чудес», за убийство такого же бандита, а второй – за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть потерпевшего.
- А мальчики кровавые вам не снятся? – весело спросил я. – А под себя вы не мочитесь?.. А подельника когда в Ленинграде с пятого этажа в свободный полет отправлял, дурно не было? – обратился я к Кошелю, напоминая подробности его вольной жизни. – А когда антикварным ножичком его добивал, не тошнило?..

Зэки, опустив глаза, поморщились.
- Весело с вами, – я надел фуражку и пошел к выходу.
- А вечером вы играть придете? – поинтересовался Кошель.
- Ну, конечно, приду, – ответил я, – я ж от крови в обморок не падаю, в постель не писаюсь и вечером по улицам ходить не боюсь… Пока вас на улицах нет, – я снова рассмеялся и вышел из «тренерской».

Во второй половине дня, когда станция переливания крови уже уехала, проходя возле спортзала я встретил шныря замполита, который шел с какими-то бумажками.
- Андреич, а можно у вас спросить? – обратился он.
- Ну…
- А что вы сказали Кошелю и Лялюку, что они ломанулись кровь сдавать?.. Всех растолкали и сдали.
- В обморок не попадали?
- Нет.
- Я им сказал, что у пидарастов кровь не принимают, они – группа риска. Станция переливания крови делает анализ на пидарастию, поэтому кто кровь дал – точно не пидар, а кто не дал – под сомнением… Ты, кстати, кровь дал?
- Нет, – растерянно протянул он и замолчал.
- А голодных много за котлетами пришло?
Шнырь посмотрел в свои записи:
- Двести двадцать три человека.
- Ого, – я удивился, – много… А сотрудников?
- Двое.
- Сколько? – переспросил я.
- Двое… вы и еще отрядный молодой… с восемнадцатого отряда… лейтенант… не помню его фамилию.
- А остальным что, кровь отдать – в падлу?.. Или жаба душит?

Я плюнул на асфальт и повернулся:
- Воспитатели х..вы!..
- Воспитатели, – ответил мне в спину зэк.

Примечания:
[1] Сэпэпэшник – от СПП – секция профилактики правонарушений – марионеточная «самодеятельная» организация осужденных в колониях, условный аналог ДНД на свободе.
[2] Кумар – недомогание, плохое самочувствие; раскумариться – прийти в себя, восстановиться.
[3] Лапти плести – в узком смысле – готовить обвинение, в широком – вообще готовить наказание.
[4] Шнырь – в широком смысле – заключенный, выполняющий грязную непрестижную работу, как вариант – прислужник, в данном случае – писарь, помощник.

ИССЛЕДОВАНИЕ ПРИРОДЫ ТЮРЕМНОГО АНЕКДОТА

Юмор вообще и анекдот как частная и наиболее часто встречающаяся его форма фактически остается явлением почти не изученным. Все мы знаем десятки или сотни анекдотов, шуток, приколов, умеем (кто лучше, кто хуже) рассказывать их, но почти никогда не ведаем, кто же сочинил эти шутки, и почему мы смеемся именно над такими сюжетами. Любую другую информацию мы стараемся придержать, выдавать дозировано и только себе на пользу или хотя бы не во вред. Жизнь научила нас быть не болтливыми, осмотрительными, расчетливыми и жадноватыми. Но вот анекдотами мы делимся без оглядки и еще получаем от этого удовольствие…

Существуют анекдоты общего, житейского плана, касающиеся всех и потому близкие и смешные для всех. Есть анекдоты «специализированные», над которыми посмеяться от души могут только посвященные – врачи, охотники, балерины и т.д. – всем остальным анекдоты эти будут вполне понятны, но смешными не покажутся. Это объяснимо: люди постоянно «крутящиеся» в узких профессиональных или социальных проблемах, по иному, чем все остальные, воспринимают специфику тех отношений, которые в этом кругу выстраиваются.

Можно уверенно предположить, что «профессиональные» анекдоты есть в любом социуме. Основанием для подобной уверенности служит факт, что даже в таком угрюмом и злобном мирке, каким является тюрьма, рождаются и живут свои анекдоты.

Тюремные анекдоты не нужно путать с анекдотами о тюрьме. Последние сочиняются на воле и рассказываются на воле. В основном в них обыгрываются атрибуты и детали, присущие местам лишения свободы и их обитателям, и не характерные для людей «слободских»: последствия длительного срока изоляции от женщин и детей, особенности употребления жаргонных выражений, татуировки и т. п. В неволе такие анекдоты не рассказывают – не смешно. Все изолированы, все говорят на одном языке, все или имеют наколки, или постоянно находятся в окружении «расписных»…

В тюрьме не так уж редко встречаются люди с прекрасным чувством юмора, умеющие здорово пошутить и приколоться и, наверное, при определенных «раскладах», подсмотрев сценку из тюремного бытия, сочинить свой анекдот. Но для того, чтобы анекдот появился и «зажил», автора и исполнителя еще не достаточно. Для анекдота необходима обратная связь, ему нужна аудитория, если так можно выразиться, с соответствующим «пониманием». А вот ее-то как раз и нет. Средний уровень юмора среди тюремного населения, как зэков, так и тюремщиков, ну, очень невысок.

Поэтому тюремных анекдотов очень мало, автору известны всего четыре. Они в той или иной форме обыгрывают одно грустное явление, присущее отечественной тюрьме: наличие и условия существования в ней социальной касты изгоев, окаянных («опущенных», «обиженных», «петухов», «пидарастов» и т.п.). Здесь необходимо отвлечься от «анекдотической» темы и дать пояснения об истории возникновения, социальной значимости и, увы, неизбежности (!) этого уродливого явления.

Начиная с 70-х годов XIX века, в связи с политизацией государства и общества, политизируется и, как следствие, становиться закрытой российская тюрьма. Большевики эту закрытость еще более укрепили. Позже, несмотря на массовые амнистии и реабилитации, «оттепели», перестройки, различные «гуманизации» и развал тоталитаризма тюрьма оставалась и остается наиболее закрытым институтом государства. Хорошо это или плохо вообще – к сути нашего исследования не относится. Но, без сомнения, это очень плохо хотя бы в одном рассуждении. Если, например, в военной науке имеется такая важная дисциплина как «История войн и военного искусства», в криминалистике есть свои богатые и подробно описанные история и казуистика, то в тюремной науке ничего подобного нет. Истории тюремного «искусства» не существует из-за гипертрофированной закрытости тюрьмы и стабильно-депрессивных изменений личности большинства руководителей тюремной системы, с параноидальной фанатичностью эту закрытость защищающих. В результате тюрьма функционирует в режиме «застойного болота» и опыт истории тюремного мира никто не анализирует, не обобщает, с иным опытом не сопоставляет, а, значит, толком не знает и не использует. Не знает никто и природу, и своеобразную изящность тюремного анекдота.

В книгах Варлама Шаламова (он – безусловный лидер в исследовании новейшей тюремной истории, тюремной социологии и психологии), которые описывают его личный опыт с 20-х до 50-х годов прошлого века, такой терминологии как «опущенные» и пр. нет вообще. Вскользь он упоминает о присутствии в окружении какого-либо вора «Зоек», «Манек», «Дашек», но при этом указывает, что эти люди «оказались использованными – стали жертвами сексуального насилия со стороны блатных», но не были наказаны за свои действительные или мнимые грехи. Великолепный наблюдатель и аналитик Шаламов, конечно же, не мог не описать явление «опускания», если оно было распространено. Не сообщает о нем и Солженицын. Впрочем, последний «горел жаждой спасения Родины» и был слишком увлечен подсчетом миллионов загубленных в ГУЛАГе, некогда ему было обращать внимание на существование каких-то там «обиженных».

Исследователь советской тюрьмы 70-80г.г. Г. Ф. Хохряков в книге «Парадоксы тюрьмы» уже описывает и анализирует это явление как состоявшееся и давно существующее. Теоретик Хохряков, как ни удивительно, умело и точно «вскрывает» его, и автору этих строк, чистому практику, остается лишь согласиться с ним и частично использовать его рассуждения.

Неформальные нормы отношений между заключенными предполагают кару нарушителей этих норм и, соответственно, некую высшую меру наказания неформальных преступников. Во времена ГУЛАГа (1930-1961г.г.) такой мерой была смерть, провинившегося просто резали, как говорилось – «сажали на нож». Тюремной же администрации не было никакого дела до самосудной казни. Царившее в государстве жестокость и беззаконие легко проецировались и на отношения людей в тюрьме.

В 60-х годах в ходе реформы тюремной системы власть стала жестоко и неотвратимо расправляться с неформальными палачами – они получали срок 25 лет (смертной казни тогда не было) и обрекали себя на фактически пожизненное заключение.

В такой ситуации тюремное сообщество было вынуждено поменять карательную тактику и придумать какое-то иное, чем смерть или увечье, наказание «правонарушителей». И придумало – «опустить» или «законтачить» провинившегося. «Технологические» детали этого пенитенциарного действия мы описывать не станем, главное – его цель. Необратимость!.. Как у смерти. Только при этом условии наказание было действительно страшным, если уж кто-то становился «петухом», то он им становился навсегда. Обратной дороги нет. Яркой иллюстрацией того, что сексуальное наказание стало преемником самосудной казни, является одно характерное терминологическое проявление: в 60-80г.г. в тюрьме бытовало сленговое выражение «зарезать кожаным ножом». Суть комментировать нет необходимости, но следует признать – сексуальное надругательство все же намного более «гуманное» действие, нежели убийство.

В официальных тюремных документах «опущенных» называют склонными к пассивному гомосексуализму. Это в принципе неверно, люди, которые такие документы «рождают», плохо понимают суть явления. Гомосексуалисты и «обиженные» – это пересекающиеся множества, далеко не все «опущенные» – гомосексуалисты, и не все гомосексуалисты в тюрьме – «петухи», нередко встречаются и так называемые «скрытые». (Вот вам и знаменитая «принципиальность» преступного мира – при выгодных обстоятельствах любые «страшные» грехи прячутся. Двойная мораль не слабее, чем в государственной политике.)

Сложность и многообразие обстоятельств, могущих подтолкнуть иного неосмотрительного заключенного к посадке за «последний стол», громоздкая и витиеватая структура ограничений – запрет на любое общение с «пидаром», кроме гомосексуального, особенно запрет на совместный прием пищи, обмен продуктами и вещами и т.п. – все это приводит к различного рода «непоняткам», которые потом обсуждаются в «кулуарах» и обыгрываются в тюремных байках. Часть этих баек в соответствии с закономерностями фольклорного жанра обобщается, и тогда появляется тюремный анекдот. Итак…

Первый. Предварительные разъяснения:
вокзал – карантинные камеры СИЗО;
хата – тюремная камера;
ходка – судимость;
дючка – туалет, параша.

…Заехал мужик впервые на тюрьму. Посидел день-два «на вокзале» и топает в караване таких же, как сам, в камеру. На свободе он не раз слышал о каких-то «прописках», издевательствах в камере и о том, что надо себя с первых минут «правильно поставить». Идет мужик, настраивается на «смертный бой», накручивает себя…
Заходит в камеру и как заорет: «Встать!». В хате все по первой ходке, тюрьму никто особо не знает – половина встала. «Я сказал – встать, с-суки!» – и вторая половина поднялась. Только один сидит на полу возле дючки. «А тебе что, непонятно?» Тот поднимается: «Извините, но я – петух».
- «С этого дня я здесь – петух!»

Второй. Предварительные разъяснения:
боксики – боксы приемно-сборного отделения СИЗО, где формируются этапы и где зачастую смешиваются заключенные различных видов режимов.
На усиленном режиме отбывают наказание лица, впервые осужденные за совершение тяжких преступлений;
на строгом – рецидивисты, повторники;
на особом – признанные судом особо опасными рецидивистами (обычно имеющие от 4-х ходок).
Тюремная мораль этих людей, конечно же, заметно различается.

…На боксиках какой-то зэк достал из торбы кусок сала, режет его заточкой и ест. Подходит усиленный зэк: «Братан, угости сальцом!» Тот: «Да бери, конечно, но, видишь ли, я – петух». Усиленный зэк отбегает от него, как от чумного…
Подходит строгий зэчара: «Подрежь сальца, бродяга!» Тот: «Да я петух». Строгач берет у него заточку: «А я с другой стороны отрежу»…
Подходит особый: «Угости сальцом» – «Я петух». Особист берет заточку и отрезает половину куска: «Ну, это еще надо доказать».

Третий. Предварительные разъяснения:
заочница – женщина, с которой зэк знакомится по переписке;
откинуться – освободиться из мест лишения свободы;
чифирить – пить крепкий чай, заваренный особым способом.

…Отсидел рецидивист лет двадцать, познакомился с заочницей, откинулся и приехал к ней жить. Живут месяц, другой… Баба на него нарадоваться не может: работает на тракторе, бабки домой приносит, не бухает, только чифирит, по дому все делает. Одна беда – не занимается с ней сексом.
Она ему говорит: «Ваня, а что же ты меня не трахаешь?»
А он ей: «Да ты что?.. Мы ж вместе хаваем!..»

Четвертый. Предварительное разъяснение:
столыпин – спецвагон, вагон-зак, вагон для этапирования заключенных.

…В столыпине мужик достает из торбы еду и обращается к блатному, лежащему в углу купе: «Угощайся» – «Ну, отчего ж не угоститься»… Покушали…
Мужик ворику: «Почифирим? У меня чаек хороший» – «Ну, чифирнем»… Чифирнули…
Мужик: «Покурим? У меня «Мальборо»… Покурили…
Блатной говорит: «Как же мне тебя отблагодарить, мужик?.. Подарить тебе туфли?.. – ты их сносишь и меня забудешь… Подарить костюм?.. – затаскаешь и тоже забудешь… Давай-ка я лучше тебя вые.. ! А если забудешь – тебе всегда напомнят!»

А теперь резюме… Тот, у кого в заднице играет блатная романтика и крепнет вера в ум, честь и справедливость преступного мира, пусть почаще рассказывает эти анекдоты другим и себе. А последний – три раза на дню: утром, днем и вечером, как молитву… До той поры, пока романтика и вера через задний проход окончательно не выветрятся.

НЕПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Раздался стук и тотчас дверь в кабинет открылась. По неискоренимому совдеповскому «культурному» правилу… Если постучал, то чего тут же входишь, а если ломишься, не ожидая разрешения войти, то зачем стучал?.. И для чего дается эта секунда хозяину кабинета?.. Чтобы бутылку и стакан успел под стол спрятать?.. Или от секретарши отскочить?

Вошел следователь из какой-то городской прокуратуры. Бледный юноша с маленькими белыми ручками, цепким подленьким взглядом сквозь очечки в золотой оправе, в дорогом костюмчике… Позолоченная молодежь, папа-мама «поступили» чадо в юридический, чтоб оно потом сидело в комфортном прокурорском кабинете, «решало вопросы» и получало «откаты», но вот сразу на кабинет «воздуха» не хватило, пришлось немного почислиться в районной прокуратуре, пальцем в дерьме поковыряться…

Вошедший спросил «разрешите», не дожидаясь ответа, подсел к столу, поздоровался и посмотрел в глаза взглядом ребенка, привыкшего к тому, чтобы любой его каприз выполнялся.
– Владимир Андреевич, мне нужна ваша помощь как заместителя начальника СИЗО по оперативной работе, — официально сообщил он и добавил. — У меня по делу проходят два негра… героинщики… Пока шло следствие – все было нормально, давали показания, подписывали протоколы, никаких проблем… прекрасно понимали по-русски… Стал выполнять 217-ю («выполнять 217-ю» – на сленге следователей – выполнять действия, предусмотренные ст. 217 Уголовно-процессуального кодекса Украины – знакомить обвиняемого с материалами уголовного дела. Прим. автора) – они вдруг забыли русский язык… Ни одной страницы прочитать не могут, требуют переводчика…
– А они земляки? – поинтересовался я. – Из одной страны?
– В том-то и дело… Один говорит на английском, второй на французском. То есть мне теперь нужно где-то искать двух переводчиков.
Я рассмеялся:
– Но ведь по закону так и положено!
– Положено. Но где я найду переводчиков?.. У нас же, знаете как? Следователь все должен обеспечить сам… За какие деньги?.. Денег никто не даст! Ты следователь, ты и должен все обеспечить!
– А негритосы по-русски нормально хрюкают?
– Хм, не то слово! Один окончил Харьковский университет, но к себе в Африку не уехал. Второй, правда, университетов не кончал, но тоже пять лет прожил у нас, на базаре стоял, нормально говорит, и нормально читает… Протоколы читал, еще дополнения требовал вносить.
– Ну, это их наши камерные «адвокаты» научили, сами вряд ли бы додумались.
– Я тоже так считаю. Поэтому к вам и обратился… Поможете?
– Не знаю… Обещать не могу – слишком ситуация нестандартная… Но подумаю!.. Когда вы собираетесь снова с ними встречаться?
– Через неделю.

Следователь продиктовал мне имена наркоторговцев – у одного вполне понятное, английское, у второго – какое-то дикое, человекообразное, пока записал – пришлось трижды переспрашивать – и, протянув вяленькую ручку, ушел. Я сразу же позвонил в спецотдел и узнал, в каких камерах сидят африканские любители повые…ться с украинскими законами.

Потом вызвал к себе двух офицеров-режимников и поставил им простую привычную задачу: на завтра назначить негров дежурными по камерам, а утром сделать так, чтобы к вечеру были готовы документы на их «посадку» в карцер.

Прием этот был старый как советская тюрьма. И как советская тюрьма надежный. Дежурный должен после подъема провести влажную уборку в камере, чего ни один зэк никогда поутру не делал, подъем в СИЗО – понятие условное, на работу никому спешить не надо. Кроме этого, при входе в камеру любого представителя администрации дежурный обязан доложить о количестве арестованных и представиться. На самом деле, если в камеру войдет кто-то в офицерских погонах, то зэки еще подумают – стоит ли обращать на него внимание, если же зайдет прапорщик или сержант – ни один не пошевелится!

На следующий день к обеду я уже знал, что негры запланировано «лоханулись»: уборку в камерах не сделали, при входе контролера – не доложили!.. Еще через час у меня на столе лежали коряво «слепленные» полуграмотные документы на водворение злостных нарушителей режима в карцер. Объяснения ими были написаны собственноручно, в одном даже не было ошибок, чего не скажешь о рапортах и заключениях, подготовленных сотрудниками.

Я пошел к начальнику СИЗО – выходцу из производственных и снабженческих служб, мало что понимавшему в реальной жизни тюрьмы (по неистребимо-идиотской закономерности большинство тюремных начальников – выходцы именно из этих служб), и без труда объяснил ему, что неграм нужно дать по трое суток карцера, не больше, на большее они не заработали. Он бумаги так и подписал.

Вечером я сидел за столом в дежурке второго корпуса, где размещались мужские карцеры, и просматривал документы на всех сегодняшних наказанных. Кроме меня там находились несколько офицеров из опергруппы, и прапорщик – старший по корпусу завел негров. Один был повыше ростом и коричневого цвета, взгляд выдавал в нем человека образованного, второй — маленький и черный, как сапог, — испуганно таращил выпуклые масляные глазенки… Они встали возле двери, держа руки за спиной, и тревожно поглядывали на мои погоны, чувствуя, что ничего хорошего в ближайшее время им не светит.

- Какие проблемы, господа? – «приветливо» спросил я отработанным зычно-хриплым баритоном, подчеркивающим агрессию (как Жеглов: «Граждане бандиты!»). – Как сидится в тюрьме?.. Не обижает ли кто вас?..
Негры отрицательно замотали головами, в глазах прибавилось тоски – мое показное дружелюбие их явно не радовало.
– Вы русский-то язык хорошо понимаете?
– Понимаем, понимаем! – закивали негры, моментально «купившись» на провокационный вопрос. Коричневый говорил по-русски почти без акцента, черный плоховато. – Хорошо понимаем.
– Хорошо?.. – я пристально посмотрел на них и выдержал паузу. – А материалы уголовного дела без переводчика прочитать сможете?..

…Негры потупили глаза, до них «дошла» истинная причина непонятных и грустных событий сегодняшнего дня. Я показал рукой на черного, а затем на стену справа от себя. Двое офицеров схватили его за свитер – «иди сюда, животное!» – и поставили на «растяжку», уперев руками в стену и широко раздвинув ноги точными ударами своих ботинок. Один схватил со стола резиновую палку задом наперед и ребристой рукояткой с выступающими краями маленькой гарды что есть силы ударил его по ягодицам. Негр закричал высоким голосом как-то не по-русски, упал животом на пол и засучил ногами от невыносимой боли.

– Вставай, сынок… простудишься, – ласково позвал я. Еще бьющегося в конвульсии негра с перекошенным от страдания посеревшим лицом подняли и пинком отправили к двери. На «растяжку» поставили коричневого и повторили экзекуцию. Этот оказался стойким, он не кричал, а только глухо застонал после удара и, упав на одно колено, тут же поднялся и сам встал на «растяжку».
– Пока хватит, – сказал я сотрудникам, готовым ударить еще. Коричневый невольно вызывал уважение. – На место!
Негра оторвали от стенки и отбросили к двери.

– Вот что, торговцы смертью!.. Мы с вами сейчас проведем урок русского языка, – я посмотрел на часы. – Думаю, одного академического часа нам будет достаточно!.. Думаю, после урока вы будете в состоянии без помощи переводчика прочитать все материалы уголовного дела!.. Надеюсь, педагогических способностей мне для этого хватит!.. Все понятно, пацаны?
Черные «пацаны» вяло закивали, затравленно глядя на строгого «учителя».

– Ну, тогда будем разучивать стихотворение… слушаем внимательно, – и я медленно, с максимальным «выражением», опуская в такт сжатый кулак, прочитал отрывок из Маяковского:
«И будь я хоть негром преклонных годов, и то – без унынья и лени
Я русский бы выучил только за то!.. что им!.. разговаривал!.. Ленин!»… Поехали!!!

С первого раза у учеников мало что получилось, дальше слов «и будь я хоть негром» дело не пошло.
– Плохо… Но ничего, будем повторять… Повторение – мать учения! Помогите им, – кивнул я помощникам.

Негров снова по очереди швырнули к стене и по несколько раз ударили рукояткой палки по заднице. Снова черный закричал как подрезанная свинья, а коричневый застонал, стиснув зубы…
– Слушаем внимательно! – я театрально повторил двустишие. – Поехали по одному!

…Процесс пошел. Негры трудились, что есть мочи. Особенно усердствовал черный, старательно выговаривая трудные слова и бодая головой в такт стихотворения под истерический хохот «слушателей»:
« И бутя хо негром пикленых гадоф ито без униня и лени
я рюски бы виучи только са то то им расоварива лени!»
У коричневого же получалось вполне квалифицированно…

Резиновая «указка» больше не понадобилась, уровень мотивации учащихся был и так достаточно высокий, чувствовалась их тяга к знаниям. Лишь иногда, когда кто-то из них начинал «буксовать», я, показывая рукой на стену, участливо спрашивал:
– Может… нужна помощь?
Негры от помощи отказывались, верили в собственные силы.

Через 30 минут они последний раз дружным дуэтом прочитали Маяковского…
– Молодцы! – похвалил я, – Вы прошли краткий курс русского языка и русской советской литературы!.. Надеюсь, что стихотворение вам понравилось и оставило неизгладимый след в ваших черных душах… Теперь проблемы при ознакомлении с уголовным делом будут?
– Нет! Нет!.. – замотали головами негры.
– А то смотрите… Я всегда буду рад помочь, – и добавил, обращаясь к старшему по корпусу, – В карцер!.. И постричь, чтоб были, как колено у пидараста!

Корпусной посторонился, и негры потянулись к выходу.
– Мужики! – дурачась, неожиданно окликнул я.
Они повернулись и замерли, глядя на меня с неприкрытым ужасом.
– А кто такой Ленин… вы знаете?..
Негры неуверенно, ожидая подвоха, отрицательно замотали головами… Я огорченно рассматривал их несколько секунд и добавил:
– Ну… это мы будем учить на уроке истории!.. В карцер!

Через неделю в кабинет зашел прокурорский следователь. Уважительно посматривая на меня сквозь золотые очечки своим неприятным взглядом, он сообщил, что подследственные уже ознакомились со всеми материалами дела и подписали обвинительное заключение.
– Как вам это удалось? – спросил он, вынимая из портфеля и ставя на стол бутылку коньяка.
– Ну… это маленький педагогический секрет, – улыбнулся я.
Следователь еще раз поблагодарил, я формально-вежливо ответил, что всегда готов помочь, и он, подав вяленькую ручку, вышел из кабинета.

Я покрутил в руках бутылку «бодяженого» коньяка за четыре доллара, поставил ее в шкаф, прикинул, сколько бы стоили услуги двух переводчиков, и вздохнул: «Не ценят в нашем отечестве труд педагогов!.. И талант не ценят!..»

ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ – ГЛАВНАЯ ДОБРОДЕТЕЛЬ ТЮРЕМЩИКА

Граждане привыкли к тому, что время от времени на экране телевизора появляется фото с незапоминающимся лицом анфас и в профиль, и диктор уныло зачитывает: совершил побег… рост… глаза… уши … был одет… просьба позвонить… Обыватель тревожно смотрит на экран, а потом через минуту забывает и приметы беглеца и номера телефонов. К сожалению, побеги из мест заключения были, есть и, наверное, будут всегда.
Прошло полтора года с тех пор, как из харьковской больницы скорой помощи бежал подсудимый, находившийся там на излечении. С точки зрения технологии совершения этот побег не заслуживает никакого внимания, настолько он был примитивен: зэк просто поднялся с кровати, прошел мимо спящих конвоиров, захватил куртку одного из них и ушел на свободу. История харьковских тюрем знает гораздо более остроумные и яркие побеги, например, подкоп длиной в 60метров, оборудованный освещением, принудительной вентиляцией и электросваркой, или случай, когда осужденный дерзко вышел через КПП колонии в платье мамы, приехавшей к нему на свидание. Но есть одно необычное обстоятельство, которое привлекает внимание к описываемому случаю – преступник подкупил одного из охранников.

Фабула… Итак, 23 ноября 2005 года в Апелляционном суде Харьковской области слушалось уголовное дело по фактам особо тяжких преступлений, совершенных организованной группой: бандитизма, разбоев, умышленных убийств, краж… В перерыве судебного заседания подсудимых вывели из зала и разместили в специальных боксах. Герой рассказа Флюстиков находился в боксе с четырьмя сообщниками, когда у них возникла драка. Причину ненависти угадать нетрудно: Флюстиков «сдал» своих подельников «с потрохами». Сколько времени длилась потасовка неизвестно, но «товарищи» забили его до потери сознания. В такой жестокой расправе нет ничего необычного, это привычные взаимоотношения уголовников, которые дружат только до той поры, пока им это выгодно. (Очень жаль, что популярные телесериалы навязывают совершенно иной имидж бандитов).

Само по себе это событие уже достаточно интересно, оказывается, в суде преступников не только судят, но иногда еще и больно бьют. Как подобное допустили военнослужащие в/ч 3005 (это бригада внутренних войск), которые обеспечивали охрану подсудимых в областном суде, почему им не было известно о наличии конфликтных отношений между вчерашними соратниками по бандитскому ремеслу, почему враги оказались в одном боксе? К сожалению, эти вопросы остались у официального следствия без ответов. Приходится ограничиться предположением, что оперативный отдел Харьковского СИЗО «прощелкал» и не предупредил конвойное подразделение о наличии конфликтной ситуации. Прибывшие по вызову врачи «скорой» решили, что Флюстикова необходимо доставить в неотложку. Такая причина помещения подсудимого в больницу уже заслуживает внимания своей неординарностью. Кроме того (это важно!), становится понятным, что еще 23 ноября он в гражданскую больницу не собирался и к побегу из нее заранее не готовился.

В больнице Флюстикова охранял караул в составе трех сотрудников СИЗО — одного офицера и двух сержантов. Начальник караула вооружен табельным пистолетом, он заступает на суточное дежурство с утра до утра и потому имеет право на трехчасовой отдых. Караульные же сменяются через двенадцать часов, права на сон у них нет, они не вооружены, но имеют резиновые палки и баллончик со слезоточивым газом. Есть еще специальные наручники с длинной цепочкой между браслетами, позволяющие прикованному к кровати зэку занимать относительно удобное положение. В полном составе караул находится возле заключенного не все время, кому-то надо выйти в туалет, позвонить по телефону, сходить в буфет и т. п. Один караульный находится непосредственно возле арестованного, а второй возле двери в коридор. Таким образом, каждый из них имеет возможность какое-то время общаться с зэком наедине, что по определению не исключает сговор с ним.

В ночь с 23 на 24 ноября в составе караула был младший инспектор Стадник, позже он еще дважды – днем 26 и в ночь на 28 ноября будет охранять Флюстикова. По нашей информации Стадник познакомился с Флюстиковым еще в тюрьме, т.к. он длительное время стоял на внутреннем посту, где тот сидел в камере, и мог с ним достаточно плотно общаться. По действующим приказам тюремного ведомства через каждые 12 дежурств, а это 24 дня, надзирателя на посту необходимо менять. Так как постов в СИЗО много, то в следующий раз он попадет на прежний пост лишь через несколько месяцев. Задумано это именно для того, чтобы ограничить «сращивание» сотрудников с заключенными. Но не выполняется никогда (почему – непонятно, денег, на отсутствие которых всегда жалуется тюрьма, для этого не нужно).

Точно не известно, когда и на какой почве возникла и окрепла «дружба» между арестантом и тюремщиком, но доказанным в суде фактом является то, что уже в больнице Флюстиков несколько раз звонил по мобильному телефону Стадника своей жене, а также просил его помочь ему в совершении побега, обещав за это пять тысяч долларов США.

В пятницу 25 ноября лечащие врачи пришли к выводу, что Флюстикова можно забирать в СИЗО, держать его в больнице необходимости нет. Однако его не увезли по совершенно глупой, но привычной для тюрьмы причине – не нашлось автомобиля. Решили дожить до понедельника.

Наступила ночь с 27 на 28 ноября 2005 года. Флюстиков содержался в одиночном боксе на 8 этаже. Ночью, как обычно, он был прикован наручниками за одну руку к кровати. Около 2-х часов начальник караула майор Доронин убедился, что обстановка спокойная, наручник надежно закреплен на руке арестованного, и прилег отдохнуть на топчане в коридоре. При этом он совершил ошибку – ключ от наручников остался у Стадника, а надо было забрать его себе, хотя служебной инструкцией это и не предусмотрено. Доронину не пришло в голову взять ключ по одной вполне человеческой причине: это было бы неприлично, таким образом, он как будто проявил бы недоверие к своему «товарищу по оружию». Если бы те, кто пишет инструкции, были чуть предусмотрильней, он бы непременно положил ключ себе в карман. После того как Доронин уснул, задремал в кресле и второй контролер Батагов, чего делать не должен был. Через какое-то время, убедившись, что коллеги спят, Стадник отстегнул браслет с руки Флюстикова и выпустил его в коридор, при этом тот надел куртку Батагова. Стадник же, как будто заснул.

Флюстиков по лестнице спустился на первый этаж, там заблудился и пошел не к выходу, где ждала жена, приехавшая по его звонку из Северодонецка, а по каким-то коридорам. Зайдя в туалет, он открыл оконную раму, выпрыгнул из окна и побежал в лес. Жену искать не стал, похоже, несмотря на привычку к риску, нервишки у него шалили.

Около 5 часов Стадник «проснулся», «увидел», что Флюстикова нет, разбудил своих товарищей и побежал вниз. Следом за ним побежал и Доронин. Во дворе он увидел Стадника, беседующего с какой-то женщиной, как выяснилось – женой Флюстикова. (По нашей информации Стадник должен был получить от нее обещанные уголовником деньги. Не получил). Потом была бестолковая беготня по этажам больницы, запоздалый доклад тюремному начальству о происшедшем, «разбор полетов», поиски виноватых, наказание всех подряд, розыскные мероприятия, в которых участвовали десятки людей, оторванных от выполнения своих непосредственных обязанностей, и на проведение которых были затрачены огромные деньги… Флюстиков был задержан лишь через месяц в родном Северодонецке, сколько бед он успел за это время натворить – неизвестно.

На следующий день, запутавшись в объяснениях, Стадник признался, что помог Флюстикову бежать и написал подробную явку с повинной (забегая вперед, следует сказать, что в этой явке, в отличие от последующих обвинительного заключения и приговора не было противоречий и невыясненных вопросов). Казалось бы, в деле можно поставить точку, если бы не одно обстоятельство. Позже, во время следствия и суда Стадник, родственники которого не пожалели денег на адвоката, изменил свои показания, заявив, что при побеге он спал, явку с повинной написал под давлением злых оперов. Рецидивист Флюстиков ухватился за эту легенду, понимая, что ему выгодней «проходить» по делу о побеге одному, без отягчающих вину обстоятельств — наличия соучастника и предварительного сговора. Принципиально важный вопрос, каким же образом Флюстиков умудрился открыть наручник, следствие не заинтересовал. Предложенные Стаднику пять тысяч долларов в приговоре расценены как шутка(!). Похоже, что-то не в порядке с чувством юмора в нашем обществе, если уголовник, тюремщик, следователь и судья дружно расценивают предложение совершить преступление шуткой. Надо думать, привыкли к таким предложениям?

27 марта 2006 года суд вынес приговор двум сотрудникам следственного изолятора за допущенную халатность – сон на посту. Скорее всего, следствие и суд пошли по пути наименьшего сопротивления: есть факт побега, есть беглец, есть халатные тюремщики. Чего там еще голову ломать? Хотя «нездоровые» вопросы напрашиваются сами собой. Наверное, понимая, что роль подлеца Стадника была гораздо более отвратительна, чем действия его незадачливых коллег, суд дал ему меру наказания побольше – три года ограничения свободы с отсрочкой приговора на 2 года. Прослуживший добросовестно прапорщик Батагов, которому осталось дотянуть до пенсии год, получил как раз год исправительных работ, а Доронин пострадал в дисциплинарном порядке и лишился всех надбавок и доплат.

Приговор суда поставил в деле жирную точку, сомневаться в его полноте – занятие неблагодарное и глупое, все равно его уже не изменить. Но осталось ощущение, что самое главное все же не было выяснено. Откуда появляются такие «стадники»? Кто их принимает на службу? Кто доверяет им обеспечение общественной безопасности? Кто и почему до последнего момента считал его своим?..

…и комментарий. Способ совершения побега – подкуп конвоира, безусловно, необычен, хотя история тюрьмы такие примеры знает. До этого случая, да и после него, главной причиной побегов из украинских мест лишения свободы были некомпетентность, лень и головотяпство тюремщиков. Однако следует думать, что подкуп — это закономерный результат динамики коррупционного мировоззрения правоохранителей. Если позавчера получилось занести в тюрьму бутылку водки, вчера – «корабль шмали», то почему бы сегодня не выпустить зэка на свободу? Удивляет и настораживает цена должностного преступления — обещание (!) пяти тысяч у.е., и абсолютно пренебрежительное отношение к сокрытию его следов.

Нечто подобное произошло в Харьковском СИЗО в 1996 году, когда заключенные Пыпко и Кобец напали на конвоира, заперли его в душевой и через забор совершили побег. При расследовании того происшествия также выдвигалась версия соучастия тюремщика (уж очень ласково обошлись с ним беглецы), но доказать ее не получилось, надзирателя просто уволили. В современном же случае предатель совершенно тупо подставил себя и своих коллег под подозрение, обвинение и, в итоге, под приговор, видно недорого он ценил свое будущее, репутацию, карьеру и отношение товарищей.

Впрочем, слово «предатель» вряд ли верно отражает причины побега. На протяжении недолгой истории «самостийной» украинской тюрьмы отчетливо просматривается тенденция к снижению положительной мотивации у людей, поступающих на службу в места лишения свободы, и, напротив, явного роста мотивации отрицательной. Говоря проще, в тюрьму уже почти никто не идет работать ради идей добра, гражданского долга, ненависти к преступности или даже банальной карьеры. Увы, идут откровенно «делать бабки» или потому, что идти больше некуда.

В данном примере обвинение в предательстве вряд ли состоятельно. Предать, изменить может лишь тот, кто был верен, предан. Горе-надзиратель принимал присягу, содержавшую слова вроде «я клянусь быть…» или «я клянусь не быть…», и, конечно же, мразь, эту присягу нарушил. Но вот только была ли это присяга?

Присяга (клятва, обет, зарок, просто обещание) имеет смысл, когда она удерживается нравственным «стержнем» воспитания, чести, совести, стыда, веры, жизненного кредо, гражданской позиции, принципов… Только тогда присяга может быть осмыслена, прочувствована, закрепиться в сознании и подсознании. Только при этих условиях преступить присягу невозможно или крайне тяжело, этому противится внутренний, личностный барьер. И только при этих условиях нарушение присяги неминуемо приводит к надлому личности.

А в нашем примере, да, к сожалению, и еще во многих примерах, нарушение присяги вовсе не предательство, а всего лишь одно звено в цепочке каждодневной привычной лжи. Такое же, как невозвращенный долг, опоздание на назначенную встречу, сделанная «на отцепись» работа. Так что «присяга» и «предательство» в данном случае только слова, звонкие и пустые. Звонкие именно потому, что пустые.

Руководители тюремного ведомства абсолютно серьезно и почти что грамотно рассуждают о «психолого-педагогических проблемах нивелирования профессиональных деформаций личности персонала пенитенциарных учреждений» (во как!), за казенный кошт катаются в Европу и Америку перенимать чужой опыт, хотя и своего толком не знают, витают в облаках и строят замки на песке. При этом никто из них не ведает, как в жизни происходит «вербовка» нового сотрудника тюрьмы. А происходит она чаще всего так: от своего окружения (нередко окружение это маргинальное, асоциальное или откровенно криминальное) какой-то лодырь, тупица и неудачник слышит рассказ о том, как можно на ровном месте «стричь бабло» в тюрьме или на зоне. Не нужно горбатиться на стройке, рисковать в коммерции, достаточно просто стать маленьким гражданином начальником. Вынес записку на волю – десять баксов, позвонил друзьям зэка по телефону – пятерка, дал зэку самому поговорить по мобилке – двадцать. Ну, и так далее…

На практике, конечно, все оказывается не так гладко, как мечталось, контроль в тюрьме все же имеется, но вот личностную мотивацию этот контроль изменить не может. И когда подворачивается случай, свой «вдруг» оказывается чужим. Тюремное же начальство обвиняет «Мальчиша-Плохиша» в предательстве. Это удобно, так частично снимается ответственность с руководителей, мол, факт единичный, а в чужую душу не заглянешь, там темно. И нет нужды иметь смелость и ум, чтобы говорить о том, что дело не в единичном «предательстве», а в общей патологии системы, что таких «изменников» среди личного состава процентов семьдесят. И нужно нам не европейский и американский опыт перенимать, а хотя бы вспомнить свой, «совдеповский». Правда, тогда «на шару» в Америку не съездишь.

Говорить о предательстве удобно вот еще почему. Когда вышесидящий обвиняет нижестоящего в предательстве (коррупции, продажности и т. п.), то он автоматически, «по умолчанию» подает себя как кристально честного человека. Коль бросаю камень, значит сам без греха. Ну, прямо как жена Цезаря – вне подозрений! А это как раз вызывает сомнения. Рядовой состав тюрьмы откровенно и устойчиво не любит и не уважает своих начальников, считая их недалекими, трусливыми, подхалимами, взяточниками и ворами. Почему? Да потому что имеют глаза, уши и привычку общаться между собой вне службы, с удовольствием обсуждая любое глупое или недостойное действие своих командиров. Только задумываются ли об этом командиры?

Складывается на первый взгляд парадоксальная, а на самом деле закономерная ситуация: тюремный младший инспектор (контролер, надзиратель) по своему мировосприятию находится гораздо ближе к уголовникам, чем к своим начальникам. В тюрьме даже есть такая поговорка: «Контролер – это зэк, только переодетый». Какое уж тут «нивелирование деформаций»? Вот эту проблему надо решать, да только европейцы тут не помощники – они такое положение вещей просто не поймут, они о таких отношениях забыли сто лет назад.

Что же касается некомпетентности, лени и головотяпства, то эти устойчивые качества тюремщиков тоже себя проявили. Но не хочется обсуждать конкретные промахи охранников – каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны. Лишь одно действие (точнее – бездействие) общего характера стоит обсуждения. Великий лагерный психолог Варлам Шаламов в «Колымских рассказах» писал: «Подозрительность – главная добродетель тюремщика». Издевался, конечно, но был прав. К сожалению, нынешние руководители пенитенциарной системы Шаламова не читали и этой добродетелью не располагают, место профессиональной бдительности у них занято начальственным чванством и коммерческим «принюхиванием».

«Отморозок» Флюстиков – яркий представитель современного преступного мира, это даже не личность, это типаж. Чего только стоят преступления, совершенные с его участием: бандитизм, убийство из корысти, убийство с целью скрыть другое преступление, разбой, хищение огнестрельного оружия, кражи, угоны, грабежи… Теперь еще побег. Как говорится, клейма поставить негде. Мозгов у таких ублюдков совсем немного, но вот звериное чутье и инстинкты развиты как у хищного животного.

И вот этот хищник активно и умно провел разведывательные действия: определил задачу, оценил обстановку, изучил организацию охраны, учел недисциплинированность и расслабленность сторожей и принял решение – бежать. Остановился на варианте подкупа и обмана, выбрал кандидатуру сообщника, вошел к нему в доверительные отношения, осуществил вербовку и реализовал побег. И все это за четыре дня, с отбитыми боками и рожей, распухшей от побоев. Противно хвалить, но что тут скажешь – молодец пацан!
А вот каких-либо контрразведывательных, «подозрительных» мер со стороны тюремщиков, увы, не было. Достаточно было, например, менять состав караула так, чтобы каждый новый охранник не знал заранее, где он будет нести службу, и такой побег уже не состоялся бы. Пришлось бы Флюстикову вместе с кроватью, к которой он был прикован, прыгать с восьмого этажа. Но это была бы совсем другая история.

ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ВОЙНА

Знакомые всем слова “психологическая война” относятся не только к деятельности спецслужб, “орудующих” где-то вдалеке от обыденной жизни, в сферах большой политики, в тайных государственных и антигосударственных операциях. Психологическая война в тех или иных формах ведется везде, где есть конфликт между серьезными силами, и где для победы творчески изыскиваются неординарные способы.
…Весной 2000 года в Харьковском следственном изоляторе активность заключенных, поддерживающих “воровские” традиции и неформальные нормы поведения как доминирующие, стала возрастать и ощутимо отрицательно влиять на оперативную обстановку.
Оперативная обстановка складывается из множества факторов, начиная от состояния вооружения и заканчивая состоянием канализации. Однако основным является соотношение психофизиологической, профессиональной и морально-волевой подготовки личного состава и “зеркально-аналогичной” ей “подготовки” заключенных, активно отрицательно настроенных по отношению к администрации.
Воздействие так называемых “блатных”, “бродяг”, “босоты”, “жуликов” и прочей уголовной “элиты” на основную массу арестованных не безгранично, но при отсутствии соответствующего противодействия может привести к частичной утрате администрацией реальной власти. Помимо влияния на сознание и действия заключенных посредством нелегальной переписки и эпизодических личных контактов “верхушка” “отрицалова” активно воздействует и на сотрудников. Для этого используются древние как мир методы: подкуп и запугивание.
Нормальная картина “средне-статистического” морально-волевого состояния тюремщиков примерно такова: около 50% сотрудников явно или скрыто испытывают страх при личном контакте с матерыми уголовниками; 35-40% страха не испытывают, но, не имея устойчивых жизненных принципов, или находясь в коррупционной зависимости от преступников, активной позиции по отношению к ним не занимают; лишь 10-15% – это тюремщики, способные практически в любой ситуации на так называемое “агрессивное несение службы”. Такое соотношение может показаться критическим только непосвященным, на самом деле оно вполне благополучно и создает надежные предпосылки для продуктивной деятельности администрации.
В нашем случае в результате активных изобретательных действий отрицательной части заключенных и некомпетентного управления личным составом руководством СИЗО это соотношение стало колебаться и изменяться в сторону увеличения числа сотрудников, откровенно боящихся преступников или жестко зависимых от них. Результатом этого процесса стало снижение, а иногда полное игнорирование визуального контроля поведения заключенных в камерах, низкое качество, а порой и отсутствие обысков, снижение в целом показателей оперативно-служебной деятельности.
Рост так называемых неслужебных связей сотрудников со спецконтингентом”, если выражаться не изощренным канцелярским языком, а точным человеческим, – продажных предательств, превысил все мыслимые нормы. Реальная власть администрации и влияние на поведение заключенных стали постепенно переходить к “верхушке” уголовников.
…Лидирующие позиции среди “босоты” заняли поддерживающие между собой тесные криминально-деловые отношения Анатолий Прищепин – Толя Прыщ, причисляющий себя к “клану” воров в законе, и Анатолий Ачкасов – Толя Фикса, уверенно занимающий лидирующую позицию в уголовной среде.
Меры дисциплинарно-воспитательного воздействия, применяемые к ним, не давали никакого результата, а действия репрессивного характера лишь способствовали укреплению их авторитета.
Фикса, являясь местным жителем, будучи ранее неоднократно судим за организацию дерзких преступлений насильственного и корыстного характера, был лично знаком со многими авторитетными людьми из преступной среды и имел значительное влияние среди заключенных. Вместе с тем, взаимодействуя на протяжении многих лет с криминалитетом, он, конечно же, нажил немало врагов среди “верхушки” преступного мира.
Прыщ когда-то отбывал наказание в харьковской 12-й колонии, где в 1975 году произошел бунт, и его, тогда еще совсем молодого, как одного из активных участников массовых беспорядков, осудили на длительный срок и “увезли” далеко за. Отсидев в сумме более двадцати лет, Прыщ уже в ранге “вора в законе” вернулся в Харьков, однако “свежих” связей в криминальных кругах установить не смог, преступный мир полностью изменился, частично легализовался, сросся с властью и заполнил все серьезные и прибыльные “ниши” криминальной деятельности. Оказавшись “на обочине” криминальной жизни большого города, Прыщ стал конфликтовать с преступными авторитетами, скатился до совершения банальных разбоев с ножом в руке и довольно быстро оказался за решеткой. В разговорах он без оглядки допускал критические и пренебрежительные оценки местного преступного мира, называя верхушку харьковского криминалитета “барыгами”, “мусорами” и “комсюками”, чем зачастую вызывал к себе настороженное и недружелюбное отношение массы преступников, находящихся в СИЗО.
…В конце апреля Фикса был осужден и направлен в колонию, где содержатся осужденные-инвалиды (он был инвалидом) и бывшие сотрудники правоохранительных органов (в Украине есть такое чудо – зона, где сидят урки-калеки и бывшие менты, как шутят зэки: “У одних руки-ноги покалечены, у других – совесть”). С целью компрометации Фиксы, следовательно, его окружения, оперативный отдел СИЗО распространил слух, что его направили в эту колонию с целью защитить от возможной расправы со стороны лидеров преступной среды (“Фиксу спрятали менты”). Это был “пробный”, зэки вяло отреагировали на появление такого слуха, авторитет Фиксы”, соответственно, его окружения практически не поколебался. Тогда учитывая, что у некоторых заключенных, в том числе из окружения Фиксы, авторитет Прыща вызывал сомнения, с целью углубления этих сомнений и в дальнейшем разобщения отрицательной части заключенных, оперативниками были приняты ничем не предусмотренные, не санкционированные, рискованные и одновременно остроумные действия.
Через агентуру ряду арестованных были направлены записки якобы от
имени Прыща. Они носили провокационный, конфликтный и оскорбительный характер и привели к тому, что некоторые заключенные открыто высказали недоверие ему и его союзникам.
Из фальшивой записки, использующей как повод возникшую у зэков моду “набивать” на шее ниже уха изображение скорпиона: “Босота 36 хаты! Обращаюсь к вам с приветствиями и наилучшими пожеланиями! Мною сказано, что наколки на лице и жопе приемлемы пидарам! С наилучшими пожеланиями Вор – Прыщ”.
Это был “выстрел” точно в цель. Прыщ, будучи по характеру несдержанным и агрессивным, понимая, что записки фальсифицированы, но, не зная, кем именно, в своих письмах, адресованным всем заключенным (так называемых прогонах), в резкой форме обвинил противников в сотрудничестве с операми (“кумовьями”).
Из прогона Прыща: “Ставлю вас, истинную босоту в курс, что мусорские прихвостни “витя огонек», “артем” с 18 хаты под чутким руководством мусоров, кумовей… пишут блядские пасквили расчитаные на таких же гадов и мусоров…”.
Специфика прогонов заключается в том, что они пишутся только достаточно авторитетными людьми и потом от руки размножаются в камерах. Из-за этого бороться с ними мерами режимно-запретительного характера и классическими методами оперативной работы (сбор информации–ее анализ–последующая реализация) практически невозможно, так как прогоны размножаются быстрее, чем их можно отследить и полностью изъять. Другая особенность – они написаны не почерком автора. Кроме этого, у прогонов есть еще одна важная черта. Так как они пишутся лицами, обладающими колоссальным опытом тюремной жизни, то их стиль настолько своеобразен, что даже бывалый сотрудник тюрьмы не сможет его безукоризненно повторить. Чтобы писать на этом языке, нужно на нем разговаривать и думать.
Учитывая эти обстоятельства, для того, чтобы дезориентировать массу заключенных и подорвать у них доверие к авторам прогонов, оперативные работники через агентуру из числа хозобслуги (“баландёров”) направили свои прогоны. При этом текст письма в основном сохранялся, но с целью компрометации Прыща и других “уважаемых” людей их содержание немного изменялось. Например, в процитированный выше прогон вместо “артем” с 18 хаты” было записано “руля” с 19 хаты”, учитывая, что на самом деле Руля был пусть не самым активным, но сторонником Прыща.
Другой пример. Из прогона Прыща: “… эти интриганы и мусора за всю мою бытность на Х.Ц”.харьковский централ – прим. автора) ни разу не прислали пачки сигарет ни на подвал, ни на транзит, ни на карцер!”.
Из лжепрогона: “…эти интриганы и мусора за всю мою бытность на Х.Ц”.и разу не прислали мне пачки сигарет!”. Это внесло полную неразбериху в нелегальную переписку заключенных.
Из “малявы, адресованной Игорю Скуратовичу по кличке Фашист за подписью “Я” (автор не установлен): “Привет всем, с массой наилучших пожеланий и т.д. По поводу ознакомленного ясности нет и быть не может, и одна, и вторая мусорская пашпортина однозначно”.
Довольно скоро в СИЗО устойчиво образовались два лагеря, обвиняющие друг друга в нарушении тюремных законов–”понятий”, сотрудничестве с администрацией и тому подобных “грехах». Общая сплоченность заключенных растаяла, как снег под солнцем, однако стала усиливаться активность каждого лагеря.
Из “малявы” Игоря Парфенова (Парфен): “А вообще Димон в Х.Ц”.олько и делают, что ставят под сомнение и обсуждают за глаза, а на другое им “Папы” разрешения не дают…”
Из прогона Прыща: “…какой-то петух с 30 хаты запустил мусорскую утку, в которой эта бежавшая опидаревшая коза спрашивает где “О” (общак – прим. автора). …В двадцатых числах мая 2000 года транзитом через СИЗО “проходил” Сергей Лысенко – вор в законе Лёра Сумской, который, ссылаясь на мнение еще шестерых воров (Блондин, Китаец, Мамед, Ужба, Паата и Рауль), написал прогон о том, что Прыщ самозванец. (Называется – здравствуйте, проснулись! Прыщ в статусе вора больше года разгуливал по Харькову и еще столько же сидел в СИЗО). Оперативники перехватили этот прогон, когда он еще существовал в единственном экземпляре, и дословно переписали. Лишь к одной из фраз было сделано дополнение оскорбительного характера в адрес Фиксы (дословно: к окончанию фразы “…А. Прыщ – самозванец” дописали: “а Т. .са ярая блядь”).
Цель, которую ставили перед собой Лёра и шестеро его “коллег” (в натуре, как политбюро), достигнута не была. Дезинформированный предшествующими прогонами и лжепрогонами, обескураженный оскорблением авторитетного арестанта спецконтингент не воспринял воззвание вора в законе как руководство к действию (а ведь, по понятиям, был обязан это сделать!).
Лишь возросло размежевание среди заключенных, а также взаимное недоверие и недоумение в окружении Фиксы, где наконец-то задались вопросом: “А почему, собственно, Фикса поехал на “ментовскую” зону?”. Позиции Прыща и союзников Фиксы устояли, хотя заметно ослабли. Прочитав прогон Лёры, Прыщ, защищая свою поруганную честь и честь Фиксы, стал призывать к открытому насилию в отношении противников. Из прогона Прыща: “Босота! При встрече со всеми вышеназванными лицами поступить по всей строгости. Воровским решением “в-огонек», “артем” и “буддист” объявлены мусорами и гадами и подлежат спросу”.
Этот призыв “сработал”, результат не заставил ждать. Рано утром во время следования через режимный корпус для отправки в суд, воспользовавшись невнимательностью конвоира (вероятно, невнимательность была куплена за небольшую сумму), заключенный Дмитрий Черный (Митя) из лагеря Прыща спросил у представителя другого лагеря по кличке Миша Буддист: “Ты Буддист?”, и получив утвердительный ответ, нанес ему несколько ударов руками и ногами, причинив телесные повреждения. Примечательно, что до этого они не только не были знакомы, но даже никогда не видели друг друга. Буддиста, естественно, с расквашенной физиономией на суд не повезли, записав в медкарточке, как это делается всегда, что у него то
ли простуда, то ли понос, ну, а Митя на свой суд поехал.
…Обострившаяся ситуация потребовала немедленного вмешательства, дальнейшая тактика “сталкивания лбами” могла привести к постоянным дракам, телесным повреждениям, поножовщине и трупам. Тюремная практика показывает, что аналогичные конфликты в крайних стадиях могут развиваться стремительно и непредсказуемо. И администрация, и сами инициаторы конфликта зачастую утрачивают способность им управлять.
Была усилена изоляция всех активных участников “войны”, с каждым из них оперативниками были проведены беседы разведывательно-профилактического характера, в ходе которых они были предупреждены об уголовной и дисциплинарной ответственности за противоправные действия.
Опытные уголовники и сами знают, что их ждет за противоправные действия. Истинная цель подобных бесед – психическое давление. Оно
достигается посредством завуалированного запугивания, прямых угроз, оскорблений, осуществляющегося неподалеку “громкого” физического насилия над третьим лицом и т.п.
Часть заключенных под различными предлогами была водворена в карцер, других оперативники избили или продержали несколько часов в
затянутых наручниках. Третьих стали “катать” по тюрьме, переводя из камеры в камеру через каждые два-три дня, всякий раз помещая в “неудобное” окружение и не давая возможности адаптироваться. Четвертых неожиданно выводили в следственные кабинеты, где держали по нескольку часов в тревожном ожидании (а после возвращения им нужно было как-то объяснять сокамерникам длительное отсутствие). Одному “повезло” больше всех, ему посоветовали: “Думай, братан. Думай…”,- и на всю ночь закрыли в тесном карцере, где на нарах лежал труп умершего от туберкулеза горемыки, лицо которого по недосмотру немного объели крысы.
К Черному вечером того же дня, когда он избил Буддиста, после возвращения из суда по надуманному поводу была применена смирительная рубашка. (На тюремном сленге – “закатали в рубашку”. Непосвященному непонятно, а кто пробовал, тот знает – это страшная пытка). И грех, и смех… Мучения Черного совершенно неожиданно создали побочный трагикомический эффект. В этот день его допрашивали в судебном заседании, где он отказался от своих показаний, данных на предварительном следствии. Его подельники и их покровители (а он привлекался в составе влиятельной организованной преступной группы по так называемому делу “концерна “Европейский”, обвинявшейся в совершении “букета” тяжких преступлений, в т.ч. заказных убийств, и состоящей, кроме “чистых” бандитов, из банкиров и старших офицеров милиции), естественно, связали смирительную рубашку с его поведением на суде. На следующий день, когда в соответствии с планом “разваливания” уголовного дела такие же показания должны были давать другие, “смелые” бандиты сидели на скамье подсудимых с мокрыми штанами. Они представляли свое возвращение вечером “домой”. Один даже “закосил” сердечный приступ, и ему в суд вызывали “скорую”. Так он рассчитывал обезопасить себя от истязаний. А у начальника оперативного отдела телефон стал “красным” – звонили встревоженные “крыши” из милицейских структур и управления исполнения наказаний.
…К концу июня в результате принятых мер конфликт был локализован и стал носить контролируемый характер. Однако в начале июля в следственный изолятор со свободы “зашел” прогон, подписанный ворами Китайцем и Мирабом, суть которого сводилась к тому, что Прыщ не имеет права называться вором, а все, кто его поддерживают, “подлежат спросу”.
Из прогона: “В час добрый Воровскому Люду и Порядочным Арестантам!

Прыщ Толя не Вор и никогда им не был. Своими поступками гадскими, блядскими наворотами, за все, что он навернул и наворачивает с него будет спрос, а также кто будет поддерживать его блядский наворот, ждет такая же участь”.
Это вывело конфликт, то того носивший внутренний характер, на новый уровень; в нем оказались задействованы активные влиятельные участники, находящиеся на свободе. Так как силами оперотдела СИЗО при этих обстоятельствах воздействовать на динамику конфликта стало крайне затруднительно, оперативники попросили помощи у коллег из управления по борьбе с организованной преступностью. В результате анализа конфликта и консультаций была разработана и реализована совместная оперативно-психологическая комбинация.
…По замаскированной инициативе УБОП 11 июля 2000 года в помещении Червонозаводского райсуда Харькова в перерыве судебного заседания при попустительстве подкупленных конвоиров должна была состояться встреча воров Китайца и Мираба с подсудимым Вадимом Изотовым (Изот), пользующимся авторитетом у отрицательной части заключенных, содержащимся в камере 96 вместе с Прыщем и являющимся, пожалуй, самым влиятельным союзником Фиксы. Через оперативные возможности борцов с оргпреступностью воры были “проинформированы», что часть работников СИЗО, наиболее радикально настроенная, намерена “утопить в крови” всех участников “войны”. Воры должны были призвать Изота к прекращению поддержки Прыща, внушив ему, что дальнейшее развитие конфликта играет на руку администрации, предоставляя ей возможность для расправы с неугодными, и неминуемо приведет к усилению репрессивных мер ко всем без исключения его участникам и жесткому укреплению режима в СИЗО (“полностью перекроют кислород”).
Предполагалось, что Изот под давлением авторитета воров в законе изменит свое отношение к происходящему и объявит их мнение Прыщу. Во избежание возможного инцидента между Изотом и Прыщем был пересмотрен состав камеры 96, в нее под соответствующими легендами были помещены двое физически сильных и решительных заключенных из числа агентуры, состоящей на связи в оперотделе, способных вмешаться в нужный момент в конфликт.
Днем 11 июля из УБОП поступила информация о том, что запланированная встреча в суде состоялась, Мираб на ней, правда, не присутствовал, но разговор Китайца с Изотом, прослушанный оперативниками, прошел в намеченном русле. После этого под прикрытием планового обыска в камере 96 была скрытно помещена временная радиозакладка.
Вечером того же дня Изот вернулся в камеру и передал Прыщу свой разговор с Китайцем. Их беседа, проходившая под негласным контролем оперов, носила острый характер и длилась более часа, в течение которого Прыщ то собирал свою “торбу”, намереваясь “выломиться” из “хаты”, то снова разбирал ее. В итоге, не имея аргументов и понимая, что без Изота он потерял поддержку союзников Фиксы, Прыщ прекратил спор и “сварился” – поменял престижное спальное место возле окна на место возле “дючки” (туалета), что равносильно потере всякого авторитета. Через неделю он предпринял попытку восстановить свое влияние, но был попросту избит Изотом и другими сокамерниками как “последний черт”.
…Вор в законе по кличке Толя Прыщ прекратил существование, остался заключенный Анатолий Прищепин с сомнительным прошлым, над союзниками Фиксы нависла угроза унизительных “качелей” (объяснений) по поводу его поддержки. Лагерь противников Прыща также не праздновал победу, к этому времени “соратники” уже успели переругаться и окончательно запутаться во взаимных подозрениях.
…Риск оказался оправданным. В результате грамотно организованных нестандартных действий оперативных работников была разобщена и нейтрализована группа лиц, поддерживающих “воровские” традиции и активно противодействующих администрации; ликвидирован конфликт, в который могло быть вовлечено большое количество заключенных, и который в ближайшей перспективе мог стать кровавым; укреплены позиции оперативного отдела по влиянию на неформальные процессы в среде спецконтингента и приобретен уникальный опыт такого влияния; отработан механизм взаимодействия правоохранительных структур по комплексному воздействию на авторитетных представителей “классической” организованной преступности в тюрьме и на воле; руками воров в законе “развенчан” причислявший себя к этому “клану” Прыщ; “подмочен” авторитет Фиксы и его окружения. Кроме этого было подорвано доверие заключенных в целом к такому явлению как институт воров в законе.
…Конечно, следует честно признать, что психологическая война всегда
находится за рамками закона. Вместе с тем опыт наступательного творческого применения тактических методов психологической войны (дезинформации, стравливания, компрометации, психического давления, провокации ошибочных действий) в сфере борьбы с организованной преступностью в местах лишения свободы показал, что они гораздо более эффективны, чем методы лицемерно-утопической пенитенциарной педагогики: индивидуально-психологическая коррекция поведения, воздействие через “коллектив”, мероприятия просветительского характера, воспитательное значение режима содержания, меры запретительного и дисциплинарного воздействия.
…Сожалеть можно лишь о том, что в силу бездумного и трусливого устройства тюремной бюрократии этот опыт, который, несомненно, нужно отнести к примерам оперативного искусства, остался невостребованным и скоро забылся. Некомпетентные призывы пенитенциарных руководителей к “развенчанию” лидеров преступного мира и до этой истории, и после нее ни разу не были реализованы. И не будут…

РЕШЕТКА НА ОКНО В ЕВРОПУ

Творить добро – занятие полезное и похвальное… По определению. Но иной раз возникают ситуации, когда тот, кому добро искренне предлагают, совершенно не желает его получать. Не видит он в этом никакой пользы для себя и не проявляет радости. Наоборот, выражает явное отвращение к несущему добро… По своим, может быть, и абсурдным, но железным принципам. А принципиальность заслуживает уважения. Тоже по определению. Где здесь истина – не понять…

В Харьковский СИЗО как-то приехали представители Совета Европы. Из Комитета по недопущению пыток и жестокого и бесчеловечного обращения с заключенными. Визит их неожиданным не был, тюрьму еще недели за три до этого события начали красить и драить, а сотрудникам по глупой традиции отменили выходные и увеличили рабочий день на пару часов. Бедолаги баландеры (зэки из хозобслуги), которых и для будничных-то работ постоянно не хватает, спали по 2 – 3 часа в сутки, валились с ног, проклиная администрацию СИЗО и Совет Европы вместе с его гуманным Комитетом, и буквально отупели от усталости.

Руководство СИЗО – полковник, три подполковника и два майора в форменных рубашках с галстуками (а дело было жарким летом), воспитанные и закомлексованые строгими традициями советской лагерной «школы», встретили «бригаду» европейцев возле тюремного штаба, недоуменно, но по многолетней привычке невозмутимо рассматривая необычных визитеров. А посмотреть было на что! Высокие зарубежные гости были в футболках, легких брюках и летних туфлях на босу ногу. Плевали они на официоз. Особенно дико в угрюмых тюремных декорациях смотрелась пухленькая тетка, врачиха из Швеции – типичная скандинавка с круглым румяным лицом без намека на косметику, глуповато-наивной улыбкой, одетая в штанишки по колено, растянутую тенниску и (не хрена себе – комиссар Совета Европы!) детский рюкзачок за плечами.

После короткого совещания в кабинете начальника европейцев с привезенными переводчиками (местным они не доверяли) прикрепили к провожатым и отправили «гулять» по тюрьме. Мне, тогда заместителю начальника СИЗО по оперработе, достался прокурор Люксембурга, приветливый усатый очкарик, говорящий по-французски, и переводчик, судя по акценту – какой-то западный славянин с перекошенной от напряжения «цээрушной» физиономией и, как мне подумалось, наверняка обвешанный диктофонами под застегнутым пиджаком.

Побродив по тюрьме минут двадцать и, поговорив о том, о сем, прокурор спросил, где находятся камеры усиленного режима? Я ответил, что таких камер в СИЗО не существует. Тогда он, приветливо улыбаясь, твердо сказал, что такие камеры есть, он знает это от украинских правозащитников. Я строго посмотрел на переводчика (ты правильно, мразь, переводишь?) и объяснил, что в Украине существуют колонии усиленного режима, но камер таких в СИЗО точно нет!

Наступила неловкая пауза – будто я пытался что-то скрыть, а у меня не очень получалось. Европеец добавил: «Эти камеры расположены в подвале». Тут я догадался, что он имеет в виду посты усиленного наблюдения, где в то время в четырнадцати двухместных камерах содержались «вышаки» – приговоренные к смертной казни, и разная «мурчащая» публика, наиболее досаждавшая администрации. На тюремном сленге эти камеры действительно назывались «подвалом», хотя были расположены на первом этаже.

Придя на один из постов и осмотревшись, люксембургский прокурор попросил дать ему возможность побеседовать с заключенными. Нужно отметить, что любое свое требование (а полномочия у этих ребят были самые широкие) он произносил максимально вежливо и исключительно в вопросительной форме: «Мы можем посмотреть…?», «Вы не могли бы нам показать…?». Ничего не скажешь – Европа!

Когда я объяснил ему, что придется немного подождать, так как двери камер заперты на электромеханические замки и, чтобы открыть их, нужно дождаться дежурного, то привычно рассчитывал на реакцию нашего отечественного долбодятла-проверяющего: «Ну что у вас все не слава богу?.. Ну давайте уже, б…, быстрее». Европеец же своей корректностью «поразил» меня прямо в сердце. Он покивал головой, с улыбкой что-то пробормотал, и переводчик перевел: «Ничего-ничего, мы уже проделали большой объем работы и можем немного покурить». Так и перевел – «покурить», хотя ни они, ни я не курили.

Прокурор сказал, что пока не намерен общаться с приговоренными к смерти, а хотел бы поговорить с подследственными, находящимися «на подвале». Когда собрался «кворум», без которого камеры открывать запрещается ? дежурный помощник начальника СИЗО, старший по корпусу, еще пара контролеров – он показал наугад на одну из камер. Отперли замки, правозащитники зашли внутрь и попросили, чтобы за ними прикрыли дверь. Наши понты с мерами безопасности оказались напрасными. Европа их не оценила.

Я подошел к соседней камере, где сидели наиболее яркие на то время представители «классической» организованной преступности: называвший себя Вором Толя Прыщ (на милицейском языке это называется – вор в законе) и «стремящийся» Толя Фикса, авторитетный и влиятельный человек в тюремном мире. Два этих зэка немало попортили нам крови, «разруливая» неформальные тюремные процессы по своим, а не по нашим понятиям: «грея» тюрьму, организуя зэков на противодействие и запугивая наших «помощников». Впрочем, мы тоже в долгу никогда не оставались, «прессуя» их при первой возможности «по полной программе», причем далеко не всегда по закону. Им было о чем рассказать европейскому правозащитнику.

Я сказал корпусному, чтобы он открыл запертую на навесной замочек «кормушку» – дверную форточку для подачи пищи, и позвал: «Ворики!». В «кормушке» появилась физиономия присевшего на корточки Фиксы, а за его спиной Прыща. Фикса положил на край окошка наполовину беспалые руки, изуродованные когда-то взрывом, наметанным взглядом опытного уголовника быстро «сфотографировал» все, что можно было увидеть через «кормушку», и подозрительно уставился на меня, нюхом чуя, что на посту происходит что-то необычное.

Я поинтересовался, будут ли они беседовать с комиссарами Совета Европы, умышлено употребив полуофициальный термин «комиссары», зная, что у зэков он будет ассоциироваться со словом «менты», и рассчитывая на уровне подсознания отпугнуть их от правозащитников, но это оказалось пустым ходом. События развернулись гораздо более неожиданно и интересно.

«Андреич, а кто они?.. Откуда?» – своим «фирменным» сиплым голосом спросил Фикса. Я только собрался ответить, что из Люксембурга, но вовремя понял, что ни Фикса, ни Прыщ, скорее всего, не имеют понятия, что это такое – Люксембург. «Ну, – я замялся: как же лучше объяснить, – они французы».

«Французы?» – недоверчиво протянул Фикса, быстро оглянулся и на долю секунды встретился взглядом с Прыщом, успев обменяться с ним информацией, как это умеют делать матерые урки. Потом повторил: «Францу-узы?.. Не… Разговаривать не будем… Они все пи…лизы!.. Они на ночь бреются!.. Разговаривать не будем!»

Фикса поплелся вглубь камеры, а я чуть не подавился со смеху, пораженный его глубокими знаниями сексуально-культурных предпочтений французов. Правозащитники в это время вышли в коридор, и прокурор с доброй улыбкой наивного чудака подходил ко мне. Корпусной прикрыл кормушку и открыл дверь. Зэки уже лежали на шконках, отвернувшись от входа, – Фикса внизу, Прыщ наверху, – и демонстративно читали книжки.

Переводчик громко спросил, желают ли они говорить с представителем Совета Европы? Фикса, не оглядываясь, сквозь зубы просипел: «Мы с пи…лизами не разговариваем». Цээрушная морда переводчика перекосилась еще больше. «Что он сказал?» – повернулся он ко мне. Я, еле сдерживаясь, важно ответил: «Похоже, не хотят разговаривать».

«Французский» правозащитник, не понимая точного смысла диалога, но, будучи явно неглупым и опытным человеком, верно оценив его интонацию, невесело посмотрел на Фиксу, потом на двери «не обследованных» камер, разочарованно махнул рукой и пошел к выходу, переводчик двинулся за ним. За их спиной, заходясь в истерике от немого хохота, согнулись дежурный, корпусной и контролеры. Я пошел за европейцами, сдерживая смех и от души гордясь нашим преступным миром: «Ну, Фикса, ну – царь!!!»

САМЫЙ КРАСИВЫЙ ПОБЕГ ИЗ ХАРЬКОВСКОЙ ТЮРЬМЫ
Независимый анализ ситуации.

Караул устал и хочет спать…
Ваша болтовня не нужна трудящимся.
Повторяю: караул устал!
Анатолий Железняков

Не успели утихнуть страсти после покушения на побег, затеянного тремя осужденными к пожизненному заключению в Луганской колонии № 60, как «отличился» Харьковский следственный изолятор. Среди бела дня на глазах у охраны и родственников, приехавших на свидания и привезших зэкам передачи, Александр Замазий, типичный современный бандит, тренированный, волевой, лишенный комплекса совести, как мартышка спустился по газовой трубе с крыши режимного корпуса (внимание! – это высота шестиэтажного дома), на высоте 8 метров оттолкнулся от стены, прыгнул на шестиметровый бетонный забор, соскочил на землю и был таков.

…Конвойное ремесло – не высшая математика и не ракетостроение. Это совокупность знаний, каждое из которых в отдельности никакой сложности не представляет. Чтобы овладеть ими, хватит умения читать-писать, а история знает «косоротовых», которые и читали-то еле-еле, но в своем деле были виртуозами. Как говорят в тюрьме, чтобы работать в ней, достаточно знать пять слов: «Не положено!» и «Пошел на …!». Это, конечно, всего лишь грубоватая шутка. А правда такова, что этих простых знаний очень много, каждое крайне важно, и несоблюдение любого из них рано или поздно приводит к беде.

…Побеги из Харьковского СИЗО № 27 (раньше это достойное заведение имело другие, более звучные названия, например, арестантские роты или тюрьма № 1 УНКВД по Харьковской области) случались и ранее, но их следует правильно классифицировать. Не представляют интерес побеги осужденных, оставленных в изоляторе для хозяйственного обслуживания. Этот контингент всегда имел маленькие сроки наказания за совершение «легких» преступлений, формально его вроде бы охраняли, но на самом деле такая охрана была достаточно условна: «баланду» выводили за пределы тюрьмы, гоняли на разгрузку вагонов и т.п. Поэтому, когда какой-нибудь дебил бежал за год до конца срока, то по этому поводу особенно никто не убивался. Баландера-беглеца через день-два задерживали возле собственного дома, немного били, сажали в карцер «на воспитание» к какому-нибудь рецидивисту — любителю активного гомосекса, потом – в «петушиную» камеру и «довешивали» срок за побег.

Другое дело – побеги подследственных, которые содержатся исключительно в камерах – каменных мешках с несколькими запорами на дверях и маленькими окнами с толстыми решетками. Срока наказания у этих людей еще нет, но каждый из них предполагает, сколько «пасок» ему «повесит на гриву» гуманный суд. Поэтому следственные пытаются бежать, когда реально понимают, что законным путем к свободе они придут очень нескоро.

По легенде, первым и долгое время единственным «побегушником» был большевик Артем (Сергеев) или, как вариант, террорист Камо (Тер-Петросян). Впрочем, это только мифы, никаких документальных подтверждений этой информации не существует. Сергеев действительно сидел в Харьковской тюрьме в начале ХХ века, но, во-первых, то была другая тюрьма, сейчас ее нет, на ее месте сквер, а, во-вторых, нет свидетельств его побега. А был ли когда-либо в Харькове Тер-Петросян – вообще неизвестно. Достаточно уверенно проследить историю побегов из тюрьмы можно с 1943 года, когда Харьков был освобожден от оккупантов. За 40 лет после этого их не было ни одного! Как уж тюрьму охраняли, что за железные люди были ее надзиратели – загадка, но факт остается фактом – убежать из Харьковской тюрьмы не удалось ни одному подследственному или осужденному на срок 25 лет, которые когда-то также здесь содержались.

…История побегов началась в 1984 году, когда из СИЗО бежал заключенный Никитин. Этот молодой человек конкретный план побега не вынашивал, но установку бежать имел ярко выраженную. Он «на ходу» воспользовался невнимательностью надзирателя, который конвоировал десяток зэков то ли на флюорографию, то ли на дактилоскопию, и отстал от колонны. Пройдя по тюремному двору, Никитин увидел путь к свободе, который ему проложили туго думающие тюремные начальники. Маленький, легкий и спортивный, он без труда взобрался на металлический столб. «Автор» этого столба – заместитель начальника СИЗО по режиму позже и сам не мог вспомнить, на кой черт он когда-то распорядился вкопать его. Затем Никитин прошел по карнизу одноэтажного здания приема передач, которое соединяло внутренний и внешний периметр охраны, забрался на забор высотой 2,5 метра, пролез сквозь не густо протянутую колючую проволоку и удрал. Охранник на тропе периметра (наблюдательные вышки в то время не использовались) видел побег, стрелял в беглеца, да не попал. Бегал Никитин около года.

Основных причин его побега две. Первая: грубейшее нарушение «золотого» конвойного правила – в полосе 15 метров от основного ограждения не должно быть никаких сооружений, приспособлений, штабелей, насыпей и т.п. Любой из этих предметов может быть использован для совершения побега. Вторая: охранник не сумел правильно применить оружие (почему – об этом разговор позже). Было еще множество второстепенных причин, но их перечислять не хочется.

Психологическая закономерность – все плохое забывается, и чужой опыт ничему не учит. Прошло несколько лет, поменялись зэки и сотрудники СИЗО, и в 1990 году состоялся очередной побег.

…Заключенный Бондаренко сидел на втором этаже медико-санитарной части вдвоем с сокамерником. Оба были больны туберкулезом в открытой форме. По этой причине тюремный персонал в камеру старался не входить. Естественно, никогда там не проводились обыски и технические осмотры. Зэки через баландеров раздобыли ножовочные полотна и за пару месяцев выпилили часть оконной решетки. В это время в непосредственной близости от линии охраны начал строиться 6-й режимный корпус, работы велись на нулевом цикле и первом этаже. Строительная площадка была загромождена штабелями кирпича, кучами песка и т.п. «Золотое» конвойное правило полностью игнорировалось. В одну из ночей беглецы пробрались к вышке, где «отдыхал» сторож, и прямо по ней полезли через забор, который тогда уже был высотой 6 метров. «Вертухай» проснулся, задергался и напугал зэков. Подельник уполз назад в камеру, а Бондаренко спрыгнул на свободу. Бегал он три дня, потом сдался – здоровье было ни к черту, туберкулез – не насморк.

Основные причины побега: вопиющая халатность при проведении обысков, плюс те же, что и шесть лет назад. Особенно примечательной является абсолютная психологическая неподготовленность охранника применять оружие – все патроны из магазина были разбросаны по полу вышки, вероятно, он спросонья в полушоковом от страха состоянии судорожно передергивал затвор автомата. Впрочем, тюремные руководители этой примечательности как раз и не заметили. Почему – вопрос риторический.

…Прошло еще шесть лет, и в 1996 году побег совершили заключенные Пыпко и Кобец, придумав и реализовав еще более квалифицированную схему. Зэки подготовили какое-то подобие форменных фуражек (как уж там обыски проводились?) и «прикормили» надзирателя, который водил этих любителей гигиены в баню вне графика. В один из таких вечерних походов они напали на незадачливого конвоира, связали его и забрали ключ. Потом, чтобы сбить с толку охранника на вышке, напялили на головы фуражки и вышли на предзонник, а дальше через помещение приема передач, которое когда-то помогло Никитину, забрались на забор и спрыгнули. Снова кто-то стрелял по беглецам и снова не попал. (Примечательно?). Пыпко бегал дней десять, а Кобцу повезло меньше – упав с шестиметрового забора, он сломал ногу и смог отползти лишь несколько метров от тюрьмы.

Причины побега – те же. Плюс к этому предположительное соучастие тюремщика. Впрочем, этот факт доказан не был, хотя его «продажная любовь» к зэкам явно побегу содействовала.

…Потом возникла пауза на девять лет, после которой в 2005 году из городской больницы бежал «сизовский» зэк Флюстиков, находившийся там на излечении. Обстоятельства совершения этого побега можно считать выпадающими из общего ряда: Флюстиков сумел так «начесать по ушам» одному из охранников, наобещав ему золотые горы, что тот ночью, когда другие сторожа спали, попросту отпустил его, за что впоследствии сам получил срок, правда, условный. Бегал Флюстиков около месяца.

Все перечисленные побеги можно назвать традиционными в том смысле, что причинами их послужили лень, головотяпство и профессиональная малограмотность, а также лоховство и сребролюбие тюремного персонала. Два последующих, помимо указанных, имеют еще и яркие признаки, как модно сейчас говорить, креатива тюремных руководителей.

…Именно творчество начальников, «больших звезд», помогло бежать летом 2006 года заключенному Четвертухину, находившемуся в помещении медико-санитарной части (забавное совпадение – он сидел в той же камере, где и шестнадцатью годами раньше Бондаренко). Здание было построено в 1911 году как классический тюремный корпус – с толстыми стенами и прочными решетками на окнах (сейчас их называют силовыми). Сломать или согнуть такую решетку невозможно, легче, пожалуй, вырвать из кирпичной кладки. Ее можно лишь перепилить. В 2002 году «на пути в Европу» санчасть была реконструирована, и ее внешний и внутренний облик полностью изменились. Дело, в, общем-то, хорошее, но в ходе ремонта мощные тюремные решетки были заменены на узорные декоративные.

Этот бездарный креатив имеет конкретного автора-дилетанта, начальника СИЗО. Но обвинять в содеянной глупости лишь одного его было бы несправедливо. У него были подчиненные, которые в угоду начальнику промолчали, а, возможно, и не поняли (холуйские мозги ведь работают избирательно), что важнейшее инженерное средство охраны попросту ликвидировано. Посмотреть на современную санчасть приезжали важные люди в огромных фуражках, некоторые с лампасами на штанах. Все они надували щеки, радовались, как дети, тому, что Харьковский СИЗО все дальше уходит от ГУЛАГа и приближается к евростандартам, и считали себя большими знатоками тюремной науки, но ни один не заметил, что в угоду безвкусному украшательству грубо (и глупо) нарушена охрана опасных для общества преступников.

В одну из ночей с помощью сокамерников Четвертухин разогнул «игрушечную» решетку и затем почти беспрепятственно, благо сигнализация на заборе давно не «дышала», перебрался из режимной зоны в административно-хозяйственную. Затем, через крышу контрольно-пропускного пункта, «по головам» спящих охранников выскочил на улицу. Система видеонаблюдения зафиксировала его передвижение, но что толку, на экран-то никто не смотрел. Автоматчик на вышке не произвел ни одного выстрела, без сомнения, он крепко спал, но официальное объяснение этому факту дано следующее: стрелять было нельзя, так как пули могли попасть в соседнее общежитие. Тут же напрашивается вопрос: если применять оружие нельзя, то зачем оно вообще на посту нужно, не эффективней было бы снабдить сторожа рогаткой, хоть бы синяк беглецу вдогонку поставил?.. Бегает Четвертухин, увы, по сей день.

…Интересное наблюдение. Из всех беглецов трое (это половина) проходили лечение в стационаре, а, значит, были физически ослаблены. Тюремная администрация и относилась к ним, как к доходягам. А зря… Пыпко и Кобец тоже были совсем не атлеты, маленькие, щуплые, типичные уголовники-рецидивисты, никогда со спортом не дружившие. Повод для размышления: что же важней – физические кондиции или сила духа?

…В дверях тюремных камер имеются форточки, которым зэки дали название «кормушки». Но через них не только выдается пища, передаются также лекарства, продукты и вещи из передач, предоставляются для ознакомления следственные и судебные документы. Кроме этого, через кормушку надеваются наручники на заведенные назад руки зэков – приговоренных к пожизненному заключению, склонных к побегу и нападению — перед тем, как их выводят из камер, и снимаются после того, как их в камеры заводят. За пределами камеры «склонники» постоянно должны находиться в «браслетах». Но вот беда – в стальных дверях прогулочных дворов, расположенных на крыше 6-го режимного корпуса кормушек никогда не было. Их не было потому, что начальник, который проектировал корпус, был, может, и неплохим строителем, но ни черта не соображал в тюремной действительности (почему тюрьме везет на профанов – отдельный разговор). Двери, в отличие от камерных, были изготовлены без форточек, автор проекта логично полагал, что, так как зэков на прогулке не кормят, кормушки не нужны. Все последующие же пятеро начальников СИЗО — корпус стоит без малого 15 лет — об этом факте вообще, похоже, не знали, пока до задницы последнего из них не донес это знание «жареный петух».

Само здание корпуса тоже весьма интересно. Строилось оно почти впритык к забору, назло всем нормам организации охраны. Идея перенести забор когда-то высказывалась и даже стала осуществляться, в семи метрах от имеющегося ограждения появились столбы, но через несколько лет их сняли и куда-то увезли. К соседству корпуса и забора все понемногу привыкли и перестали обращать на это внимание. Еще со временем забор при очередном начальнике «подперли» со свободы новым зданием для приема передач, увековечив именно такое его положение.

Лавры великих реформаторов Харьковского СИЗО в новейшей истории не давали покоя почти всем его начальникам. Как говорил Ширлицу Мюллер: «Наши начальники – большие фантазеры!». Но один из них переплюнул других, он додумался до проекта, который без колебаний можно считать уникально-фантастическим: по стене 6-го корпуса, сверху донизу, в самом узком месте на расстоянии, максимально близком к забору, он протянул прочную газовую трубу. Красиво, блин!.. Между трубой и забором осталось менее двух метров. Путь с крыши тюрьмы на свободу был открыт! Но еще долгих шесть лет им никто из зэков не воспользовался, а тюремным руководителям в огромных фуражках и с лампасами на штанах этот шедевр конструктивизма, вероятно, продолжал радовать глаз.

…Наступило 23 ноября 2007 года. Заключенный Замазий не напрасно состоял на оперативном учете как склонный к побегу, он убедительно доказал, что оперуполномоченный, «повесивший» на него «красную полосу», не зря ел свой хлеб. Именно этот факт многократно увеличивает «лихость» побега, его предшественники так старательно не охранялись. Можно не сомневаться, что Замазий имел надежную информацию с «воли», в том числе о чудо-трубе, и скрупулезно продумал схему «рывка», по достоинству оценив помощь, которую ему оказали некомпетентные и тщеславные творцы-руководители тюрьмы.

Перед выходом на прогулку Замазий запасся заточкой. Удивляться этому факту не следует, Харьковский СИЗО сегодня — это не Петропавловская крепость век назад, больше половины его персонала – предатели, они за деньги не только нож зэкам принесут, они бы их и домой охотно отпустили. Пройдя вместе с сокамерниками с третьего этажа на пятый, Замазий, как обычно, остановился на пороге прогулочного двора, чтобы контролер снял с него наручники, кормушки-то нет! По действующим приказам контролеров должно быть двое, один рядом с зэками с ключом от дверей, а второй в отдалении возле кнопки тревожной сигнализации. Но сотрудников в тюрьме критически не хватает, за мизерную плату, отсутствие льгот, презрение зэков и унижения начальства даже придурки не хотят здесь работать, поэтому на этаже контролер был в одиночестве.

Оставшись без наручников, Замазий несколько раз махнул ножом, порезав надзирателю ладони, сбил его с ног, забрал ключ и побежал к лестнице на «кукушку» — последний, шестой этаж корпуса, по которому ходит контролер во время прогулки, наблюдая за зэками сквозь сетки-крыши прогулочных дворов. Выскочив из коридора на лестничную площадку, он захлопнул дверь, лишив надзирателя возможности преследовать его. Тому осталось только давить на кнопку тревоги, вызывая помощь.

…Сейчас бедолагу-контролера терзают представители опереточной структуры, именуемой «внутренняя безопасность», подозревая его в сговоре с преступником. Видите ли, раны его слишком несерьезны. Эти шпиономаны сами никогда не видели перед носом острый ножик, их бы на место надзирателя поставить – в штаны бы навалили. Но подозревать, обвинять, судить куда легче, чем отбиваться от вооруженного бандита. А уж как приятно поучать, что он должен был провести прием самбо «против спящих» — загиб руки за спину, а не получилось бы, значит, за «вонючих» семьсот гривен, которые ему платит государство, геройски умереть!.. Да и подогнать результаты расследования под предательство надзирателя руководству очень выгодно, тогда собственная глупость и некомпетентность отходят на второй план.

…Замазий же выскочил на «кукушку», потом через не зарешеченное окно на крышу дворов, потом на крышу «кукушки». А затем, обняв трубу, легко соскользнул вниз, притормозив за пару метров до верха забора. Оттолкнувшись от стены, он прыгнул на затянутую «колючкой» площадку, увенчивающую забор, выпутался из проволоки, соскочил на землю и убежал. Для того чтобы все это проделать, не обязательно быть Бэтменом, но надо иметь верную информацию, точный расчет, решительность, смелость и хорошую спортивную подготовку. Ну и, конечно, высокий уровень мотивации, который надежно обеспечивает перспектива лет в пятнадцать лишения свободы… Орел! Ничего не скажешь!.. Совершив самый красивый побег в истории харьковской тюрьмы, Замазий растворился на свободе. Будем надеяться, пока.

Охранник на вышке применил оружие – запоздало стрелял в воздух, в беглеца он даже не целился, вроде бы ему мешали люди, приехавшие на свидания. Почему он не стрелял раньше, когда Замазий спускался по трубе, прыгал на забор, выпутывался из колючей проволоки? Ведь прошло не менее 10-15 секунд, а то и больше? За это время можно было оценить обстановку, снять оружие с предохранителя, дослать патрон в патронник, выстрелить в воздух, бросить взгляд на прицел, выбрать точку прицеливания. Потом прицелиться и без труда с расстояния менее 100 метров всадить в преступника пулю… Однако этого не произошло.

Работники тюрьмы стреляют неважно. Для того чтобы уверенно обращаться с оружием, довести навыки до автоматизма, нужно постоянно и много тренироваться. В Харьковском СИЗО имеется хороший тир, кстати, единственный на всю тюремную систему области. Но использовать его по прямому назначению стали совсем недавно, а до этого там несколько лет размещался мебельный цех – жадный и оборотистый начальник, нещадно эксплуатируя зэков, активно повышал свое благосостояние. Ну и благосостояние своих начальников, разумеется. Плевал он на боевую подготовку сотрудников! Ее-то в карман не положишь!..

Морально-волевой подготовкой тюремщиков вообще никто не занимается, да и заниматься ею некому, таких специалистов в тюремной системе не существует. А ведь стрелять в учебную мишень и убивать человека – совсем не одно и то же. Чтобы пресечь побег, нужны врожденные и специально наработанные качества: уверенность в правоте и моральности своих действий, стрессоустойчивость, твердость, холодная беспощадность… Да и личного состава охраны как такового в СИЗО нет, вчера контролер стоял на внутреннем посту, общался с зэками, а сегодня он с автоматом на вышке. Увидев преступника, совершающего побег, он на уровне подсознания будет воспринимать его не как абстрактную цель, поражение которой – его долг, а как живого человека, вчерашнего знакомого – и не выстрелит, а если выстрелит, то не попадет, обязательно рука дрогнет.

Но все это мелочи по сравнению с главной, преступной глупостью в организации тюремной охраны. Официально наружный пост — круглосуточный двухсменный. Это значит, что через каждые два-три часа человек на посту должен сменяться и потом столько же времени отдыхать. Это необходимо по двум причинам, во-первых, человеческая психофизиология такова, что более трех часов в условиях отсутствия раздражителей (покоя) или однообразия раздражителей (монотонии) он не может концентрировать внимание на конкретном объекте или действии, он теряет контакт с реальностью: задумывается о постороннем, мечтает, засыпает, как говорится – отключается. А, во-вторых, из отдыхающей смены формируются две резервные группы, которые в случае побега преследуют и задерживают нарушителя.

В Харьковском СИЗО контролер на посту стоит 12 (!!!) часов. Бессменно! При этом он ест, пьет, курит, отправляет естественные надобности, спит (что совершенно оправданно!), ну и еще в промежутках между этими занятиями немножко бдит. Спросить бы руководителей тюремной системы – а они смогли бы выполнить боевую задачу при таких условиях? А они хоть раз в жизни пробовали сами сделать то, что требуют и как будто ожидают от подчиненных? А не задумываются ли они, почему ни в одном случае побега охрана не умела прицельно стрелять, а в половине случаев вообще не была способна применить оружие?..

Ну, а резервных групп попросту не существует, их не из кого формировать, отдыхающей смены-то нет. Некому, как в кино, бодро бежать с собакой за злоумышленником. Да и собаки под рукой нет. И вообще тюремные собаки обучены караульной и, в лучшем случае, сторожевой службе, работать по следу они не могут, для этого одних природных собачьих качеств мало. О какой ответственности рядового и среднего персонала тюрьмы за побег может идти речь?

Спрашивать, конечно же, нужно с самых высоких руководителей, причем, прежде всего, спрашивать за то, кого они назначают начальниками СИЗО? В тюрьме вообще и в СИЗО в частности существуют четыре «полицейские» профессии: охранник, надзиратель, режимник и оперативник. Все другие специалисты – воспитатели, врачи, интенданты, кадровики, инженеры, и т.д. — безусловно, необходимы, без них тюрьма умрет. Но это не полицейские специалисты, они не осуществляют функцию государственного насилия. Если исправительная колония, помимо изоляции преступников, реализует еще не менее важную производственную задачу (каждая зона это завод средней величины) и как будто выполняет исправительную и воспитательную функции, то в СИЗО промышленности нет, а исправлять (то есть принудительно воздействовать на личность) людей, вина которых в преступных действиях не доказана, никто не имеет права. СИЗО — исключительно полицейская, репрессивная организация, предназначенная только для принудительной изоляции лиц, вину которых определит суд. Ее государственная функция точно отражена в названии – изолятор.

Вывод, причем совершенно банальный, напрашивается сам собой: во главе следственного изолятора должен быть тюремщик, человек, имеющий за плечами опыт низовой работы, как минимум, в одной, а лучше в двух-трех полицейских специальностях. Ведь не придет же никому в голову назначить командиром авиационного полка бывшего воспитателя-замполита, а капитаном пассажирского теплохода вчерашнего снабженца, хоть бы первый и «крутился» все время в авиации, а второй на флоте. Но в пенитенциарной системе здравый смысл не «работает», и начальником тюрьмы становится кто угодно. Как тут снова не вспомнить Мюллера: «Давать руководящие указания умеет даже шимпанзе в цирке».

Начиная с 1986 года во главе Харьковского СИЗО были люди, набивавшие себе шишки, где угодно — в милиции, в управлениях, в воспитательных, интендантских и производственных подразделениях колоний. Каждый из них, без сомнения, был специалистом в своем деле, один великолепно ловил преступников, другой умело крутил гайки, третий ловко перевешивал сало, но ни одного бывшего охранника, надзирателя, тюремного или лагерного опера среди них не было. Некоторые, правда, серьезно относились к проблемам тюрьмы и пытались их понять, а иные вообще брезгливо морщились при общении с «чистыми» тюремщиками, считая их тупыми и безграмотными, людьми второго сорта, ковыряющимися в дерьме. Сумеют ли такие «лидеры» правильно организовать тюрьму? Вопрос риторический…

Почему же во главе тюрьмы оказываются дилетанты и профаны? Да потому что в этой стране везде так устроено: деловые качества человека принимаются во внимание (если вообще принимаются) в третью, пятую или десятую очередь. Главное – назначить не того, кто будет хорошо работать, а того, кто сможет быстро украсть и также быстро поделиться с тем, кто его на это «корыто» поставил, и не «подсидит» своего «папу». Можно много и долго размышлять по поводу тюремной коррупции, да только тема не позволяет, слишком далеко в сторону придется уходить.

…Тюрьма страдает от вопиющего некомплекта личного состава. Причем истинная картина скрывается даже от своих начальников: сотрудников, месяцами не выходящих на службу, не увольняют, а продолжают показывать в статистических документах, чтобы начальство не «порвало». Проверить этот факт не представляет никакого напряжения мысли, достаточно сравнить кадровые и бухгалтерские документы. Но каждый обманутый начальник так же обманывает вышесидящего, тот следующего. Это обман самих себя. Эта ложь – еще один показатель порочности (грязной порочности!) существующей системы. А объяснение нехватке кадров руководители тюрьмы дают такое же примитивно-лживое: зарплаты очень низкие, государство денег не дает, а сами заработать не можем… Не верю!

Не верю потому, что о нехватке финансирования говорят только те, кто эти средства «килишует», и те, кто им подпевает сладкими голосами. Еще ни один руководитель системы не застрелился и не ушел в отставку от позора за то, что он не может накормить зэков и расплатиться с сотрудниками!.. Никакой прозрачности и открытого контроля распределения денег не существует, за высокими тюремными заборами и железными воротами ничего не видно. Гласный надзор осуществляет только прокуратура, но это своя, накормленная прокуратура. А негласный контроль – СБУ. Но если кто-то думает, что СБУ – это ребенок КГБ, то он здорово заблуждается, если это и ребенок, то лишенный одной хромосомы. Немощный ребенок. И, наверное, тоже кушать хотящий.

Написать, куда уходят деньги – не проблема, но это тема отдельного исследования. Приходится ограничиться короткими примерами. В одной харьковской колонии на содержание (не только питание, а полное содержание, включая лечение, вещевое довольствие и коммунально-бытовое обеспечение) одного зэка расходуют 4 грн. 80 коп. в день, из них бюджет выделяет 3 грн. 50 коп., остальное зарабатывают сами. Если бы не мамины передачи, в течение нескольких месяцев зэки просто сдохли бы от голода, холода и болезней. В то же время в этой колонии имеется зоопарк, где живут крокодил, медведь, львенок, еще какие-то животные. Козлы, надо думать, живут не в зоопарке, а в штабе колонии, в областном управлении и в самом департаменте. Потому что содержание медведя обходится от 50 грн. в день, других животных – не дешевле. Вопрос: есть в этой колонии деньги?..

В Харьковском следственном изоляторе имеется плавательный бассейн, фонтан, картины во всю стену и даже намалеванный трехэтажного размера Герб Украины. (А что бы стало с начальником тюрьмы лет 25-30 назад, если б он додумался нарисовать на стене тюремного барака, где сидят убийцы, маньяки и педерасты символ того государства – Герб СССР?)… Перед изолятором «отгрохан» нелепый мемориал, посвященный каким-то непонятным анонимам, и прозванный в народе «Памятник замордованным зэкам»… Бог с ней, с глупостью, она привычна, но все это стоит больших денег. Вопрос: есть в СИЗО деньги?..

…Тюремщикам положены небольшие социальные гарантии – 50% скидка по оплате жилья и коммунальных услуг. Для того чтобы эти льготы реализовать, нужно ежегодно предоставлять в соответствующие организации справки, подтверждающие их наличие. «Хитросделаный» бюджет Украины составляется так, что коммунальщикам никто не компенсирует недоплату. Чтобы (Боже упаси!) не воевать с ними и с теми, кто этот бюджет «рисует», тюремное ведомство трусливо воюет со своими, так намного легче. Им попросту не выдают справки, подтверждающие право на законные льготы! Бей своих, может, кто еще испугается? А знают ли об этом факте в многочисленном аппарате Уполномоченного Верховного Совета по правам человека? Или там интересуются лишь судьбой уголовников?

…За одиннадцать месяцев текущего года через канцелярию Харьковского СИЗО прошло более 12 000 (двенадцати тысяч!) входящих документов. Это пятьдесят в день! Шесть в час! Преобладающее их большинство – указания вышестоящих инстанций, требующие немедленного выполнения каких-то действий и обязательного ответа на циркуляр. Несложная арифметика показывает, что для того, чтобы только отписаться (ну, минимум, за полчаса), нужно держать трех сотрудников, которые будут писать, писать, писать… Даже не отвлекаясь на то, чтобы попИсать. Если предположить, что в каждом таком указании присутствует мысль, то, наверное, этих мыслей больше, чем их возникло за всю историю человеческой цивилизации… А тюремные офицеры, залитые этим бумажным поносом, еще успевают как-то выполнять свои текущие обязанности.

* * *
…Когда-то давно, в январе 1918 года короткая фраза одного человека оборвала все демократические реформы в России. На долгих 70 лет. Анархист матрос Железняков, произнеся ее, подчиненным ему караулом петроградского Таврического дворца разогнал Учредительное собрание.

…События последнего времени показывают, да не показывают – кричат, что отечественная тюрьма находится в глубоком кризисе (в самой тюрьме говорят – в глубоком анусе, впрочем, чаще не так говорят, еще «ласковей»). Рядовой персонал из последних сил выдерживает безденежье, бесправие, произвол, хамство и безмозглость начальников, наглость зэков, купивших себе право на эту наглость, разгул коррупции, некомпетентности и лжи. Скоро может статься, что униженные, деморализованные и развращенные тюремщики просто разойдутся. За ними разойдутся уголовники, повторять подвиг Замазия уже будет не нужно…

От кого тогда кормиться будете, граждане начальники?.. И кому нужна будет ваша болтовня?..

Караул устал!..

«СТОРОЖА БЫЛИ ТАМ РОТОЗЕИ, МОЙ ПОКЛОН ИМ ДО САМОЙ ЗЕМЛИ»

Тюремщик думает о своих ключах
меньше, чем арестант о побеге.
Стендаль

Средства массовой информации вразнобой, путая факты и домыслы, сообщили об очередном ЧП в украинской системе исполнения наказаний: из колонии в Луганской области пытались совершить побег трое негодяев, приговоренных к пожизненному заключению. Беглецы были вооружены одним или двумя пистолетами и десятком самодельных гранат (как вариант – взрывпакетом), один бандит был убит при побеге. Затем тюремный спецназ принялся избивать всех заключенных, которые к побегу отношения не имели. Невинные зэки в знак протеста порезали себе различные части тела, правозащитники возмущены, тюремное начальство врет напропалую.

Но правду скрыть не удастся, так как в колонии работают аж три комиссии: департамента исполнения наказаний, Генпрокуратуры и уполномоченного по правам человека.

Данная информация, как всегда в этой стране, слишком неполна и слишком противоречива, чтобы на ее основании квалифицированно делать какие-либо выводы, но некоторые предположения построить можно. Отталкиваясь от личного опыта, сведений, высказанных должностными лицами (осмысленно и по глупости) и элементарного анализа информации, поставляемой СМИ. Хотя сразу же следует признать, что вопросов возникает намного больше, чем можно найти ответов на них, и избежать неточных трактовок практически не получится.

Что произошло в тюрьме. Лица, приговоренные к пожизненному заключению, содержатся в колониях (участках) максимального уровня безопасности. Об этом руководители тюремной системы сейчас говорить не хотят по вполне понятной причине. Этот хвастливый термин «максимальный уровень», т. е. «максимальней» некуда, появился сравнительно недавно, раньше это были колонии особого режима. Тут же напрашивается вопрос: если при максимальном уровне безопасности у зэков имеются пистолеты и гранаты, что же есть у уголовников, отбывающих наказание в колониях среднего или минимального уровня безопасности? Неужели пулеметы и авиабомбы?

Содержатся «пожизненники» в специальных помещениях, изолированных от других строений, надзор за ними непрерывный, живут они в камерах, выводятся на работу тоже в камеры, передвигаются вне камер в наручниках в положении «руки за спиной». Чтобы исключить любую возможность неожиданного нападения на охрану, прежде чем откроется дверь, заключенный протягивает руки в «кормушку», а уж потом, закованный, выходит в коридор. Ежедневно в камерах проводятся обыски и технические осмотры, в ходе которых всякий предмет ощупывается, а решетки, стены, пол, потолок, кровати, столы, табуретки («мебель», естественно намертво вмурована в пол и стены) простукиваются киянкой на длинной ручке. Продукты питания, переданные осужденным родственниками, выдаются им по требованию и только по мере необходимости, холодильников в камерах нет, ножей (в том числе консервных), вилок, иных колющих, режущих и вообще стальных предметов тоже нет, даже в обуви отсутствуют супинаторы. Металлические и стеклянные консервные банки не выдаются, при необходимости банка вскрывается на глазах ее владельца, а ее содержимое выкладывается в миску и выдается осужденному. Так, во всяком случае, должно быть.

На практике – а происшедшее уже практика – эти требования никогда не выполняются. В результате в камеру почему-то попали консервные банки (значит, в камере с ведома администрации имелся нож для их открывания?), в которых оказались оружие, взрывчатка и ножовочные полотна. Рассуждения департаментского руководителя о том, что к большому несчастью по существующим правилам должны проверяться лишь консервы домашнего изготовления, устойчиво ассоциируются с восклицанием Верки Сердючки «Шо я морозю?» и с поговоркой про танцора, которому всегда что-то мешает. Те правила, о которых невпопад вспоминает чиновник, существовали еще в СССР, когда к пожизненному заключению злодеев не приговаривали. Да и консервы домашнего приготовления в передачах вообще не принимались…

Можно было бы провести с бездарными тюремщиками семинар на тему оперативного мышления и оперативного чутья. При этом продемонстрировав используемые преступниками ухищрения, позволяющие «по-фабричному» в домашней обстановке, имея в руках только острый нож, в течение нескольких минут «закатать» в жестяную банку любой предмет, и обучив их (тюремщиков) простым, но эффективным способам проверки закатанных банок без проникновения вовнутрь. Да вот только заинтересует ли эта информация людей, у которых перед глазами навязчиво мелькают зеленые купюры, а в ушах стоит их нежный шелест?

Пример из опыта. В конце 80-х годов в одной из колоний среди прочих продуктов брат передал зэку банку сельди. Это вызвало подозрение – кормили осужденных тогда вполне пристойно, селедки хватало, даже еще оставалась. Об оружии в то время никто, конечно, не думал, но наличие наркотиков предполагали. Банку обследовали: она не имела следов повреждения и пайки, вальцовка была ровная, внутри ничего не перекатывалось, вес брутто точно соответствовал весу нетто, указанному на этикетке, центр тяжести после встряхиваний в различных направлениях всегда совпадал с геометрическим центром (кому не лень — учитесь!), то есть банка была плотно заполнена однородным составом. Не выдать консервы нельзя – зэк был «вонючий», станет писать жалобы, вскрыть банку перед выдачей тоже нельзя, может, он хочет ее съесть на Новый год. Решение нашлось простое и эффективное – купили в ближайшем гастрономе такую же банку и выдали ее зэку. А его селедку после работы «убили» под водку. Подозрительность – главная добродетель тюремщика!

…Затем уголовники перепилили решетку на вентиляционном отверстии. Понятно, что когда в колонии в свое время возникла необходимость оборудования участка для «пожизненников», то под него использовали какое-то уже имеющееся здание, заранее не приспособленное для такой цели. Но при реконструкции помещения можно же было сделать отдушину 15-20 см в диаметре? Зачем было ее создавать такого размера, чтобы сквозь нее мог пролезть человек?

Еще вопросы, о которых пенитенциарные лидеры «стыдливо» не вспоминают. Сколько понадобилось преступникам времени, чтобы перепилить решетку? Каждый, кому приходилось работать ножовкой по металлу, знает, насколько это трудоемкий процесс. А теперь представьте, что пилить приходится не ножовкой, а одним полотном, в неудобном положении, «на одной ноге», украдкой, прячась от надзирателей. По опыту утверждаю, что на это у зэков уходит от нескольких недель до нескольких месяцев. Отсюда следующие вопросы. Как проводились обыски в камере, что полотна, оружие, взрывчатка не были обнаружены? А, если поверить в сказку про тайник, разве это не значит признать, что у зэков мозги есть, а у попкарей – нет? А если ударить киянкой по частично распиленной решетке, какой она издаст звук? А что мешало вечно спящим сторожам раз в неделю всех зэков менять камерами? А что мешало вообще их постоянно «тасовать», чтобы не создавались устойчивые групповые связи, а в беседах можно было узнать, о чем они говорят, о чем думают и о чем только собираются подумать?

Далее. Надзиратель (я умышленно употребляю это слово, оно точное, в отличие от «контролер» или «младший инспектор», хотя применительно к данному случаю слово «надзиратель» надо брать в кавычки) обязан постоянно контролировать поведение осужденных, заглядывая в смотровые глазки (окошки) и прислушиваясь к тому, что происходит в камерах. При этом он должен обращать внимание даже на такие детали, как те, что иной зэк почему-то всю ночь ворочается, другой отчего-то «завис» на «дючке», а третий неестественно долго лежит под одеялом неподвижно (не придушили ли его? не «манекен» ли это?). Он должен отслеживать подозрительные звуки (а ночью любой звук – подозрительный). Кто сейчас отгадает, чем занимался в 4 часа утра «надзиратель», когда зэки вылезали в коридор? С кем и о чем он якобы разговаривал по внутреннему телефону (городского и мобильного там нет) столько времени, что бандиты успели отогнуть решетку и по-очереди вылезти через отдушину, расположенную под потолком и «ощетинившуюся» острыми обрезками прутьев? Почему у него оказались ключи от входных дверей, которыми воспользовались уголовники? Так предусмотрено инструкцией? А кто ее писал? Какой-то «паркетный» полковник?

Переговоры с преступниками, как оказалось, вели аж четыре прокурорских и департаментских чиновника, поименно указанные в республиканской газете (хором они, что ли, им пели?). Ну, это понятно: прослыть на всю страну причастными к «боевым» действиям кому не хочется? Только вот вопрос: у кабинетных «полководцев» стиль речи и, главное, голосовые интонации сытых «хозяев жизни», отморозки разве их язык понимают? Да они с ними и минуты говорить не будут. Для того, чтобы установить психологический контакт с уголовниками в ходе совершения ими преступления, тем более дерзкого насильственного преступления, нужен лищь один специалист, и совсем другой «масти». Волк понимает только язык волка. Или волкодава. Помните: «Теперь горбатый!.. Я сказал — горбатый!»?

Законно ли действовал спецназ? Не сомневаюсь ни секунду – абсолютно законно и, судя по результату, грамотно и красиво. Можно пожалеть лишь о том, что еще двоих ублюдков не завалили. Корми их теперь…

Ложь, дезинформация, туман. Первое, что вызывает сомнение — это сказка про «попытку побега», попытка бывает у спортсмена, а на побег можно покушаться. Без сомнения, конечной целью преступников было оказаться на свободе. Но цель эта была скорее виртуальная, а намерение – это не состав преступления, за желание не наказывают. Побег – это самовольное оставление места отбывания наказания. Но побег злоумышленники точно не совершили, покушение – вряд ли, до забора или ворот они не дошли и в любой момент могли добровольно отказаться от преступного умысла. Можно не сомневаться, что ради того, чтоб подольше потянуть следствие – это веселей, чем отбывать наказание — они именно такие показания и дадут, заявят, что только их убитый «коллега» хотел бежать, а они лишь привлекали внимание власти и общественности к невыносимым условиям содержания, мол, мало их в задницу целовали. Скорее их действия можно назвать по-другому: дезорганизация работы исправительного учреждения. Но такая формулировка у добропорядочных граждан не вызывает испуга, мол, хрен с вами всеми, вы — и зэки, и вертухаи — ничем друг от друга не отличаетесь, разбирайтесь сами. А вот «побег» – это страшно, это ж злодеи чуть ли не оказались на нашей улице. «Попытка побега» тюремщикам многое прощает: глупость, леность, продажность…

Сообщение о захвате заложников – того же пошиба. Кого захватили? Других зэков?.. Только неврастеники могут всерьез отнестись к такому заявлению. В Украине, между прочим, законодательно предусмотрено самолеты с женщинами и детьми, если они захвачены террористами, сбивать! А тут ворье в заложниках… Но эффект от такого заявления самый прямой, у общественности от фразы «захват заложников» непременно поджилки затрясутся. И тюремщики — на высоте, под шумок, глядишь, никто и не спросит, а кто же тогда те идиоты, которые преступникам оружие и взрывчатку передали?

Не знаю, откуда пошла информация о том, что спецназ избивает зэков, непричастных к нападению на администрацию, но я сомневаюсь, что такое имело место. Во всяком случае, вряд ли носило массовый характер. Может, какому-то «чертУ», сунувшему «пятак» не туда, куда надо, и досталось по бочине, но это ли важное событие? «Обламывать» контингент, содержащийся в данной колонии, нет необходимости. Для того чтобы открыто протестовать, нужны воля, «дух», гордость. А эти люди слишком беспринципны, бесчестны и подлы, чтобы организоваться для массового протеста. Они способны только на обман, причем без разницы, кого обманывать – начальство или «товарищей» по несчастью. Но, как ни парадоксально, слух о том, что зэков массово избили, выгоден властям. Сейчас 80% информации (а, значит, и внимания правозащитников и СМИ) посвящено именно этому «событию», еще 19% – «попытке побега», «захвату заложников» и задержанию преступников и лишь один процент – реальным обстоятельствам происшествия. Об истинных же причинах – ни слова. Позже выяснится, что зэков не били (а если даже и били – они в том никому не признаются, у них логика проста – вы приехали и уехали, а местные граждане начальники остались), «заложников» освободили, страсти улягутся, а в ЧП так никто и не разберется.

Сообщение о групповых самопорезах похоже на правду, но и оно смахивает на слона, надутого из мухи. Следует вспомнить о том, что «вскрыться» — это привычная реакция рецидивистов — а они все психопаты — на психологический дискомфорт самого разного происхождения. Нормальный человек, читая или слыша о порезанных венах и животах, невольно «примеряет» эту картину «на себя» и воспринимает ее со страхом и отвращением. При этом любой Homo sapiens ищет причинно-следственную связь — коль люди совершили такой ужасный поступок, значит, их к этому вынудила чья-то преступная воля. Но мотивация и логика действий людей со свободы абсолютно не соответствует этим процессам в зоне. Рецидивист может порезаться потому, что рядом кто-то только что совершил такое же, или вообще не осознавая причину своего поступка, так – тревога и агрессия накопились. Ничего общего членовредительство не имеет с покушением на самоубийство. И уж, во всяком случае, от порезанных вен ни один психопат не умер. Ярким доказательством того, что все тюремные самоувечья носят лишь показушный, истерический, театральный характер, является то, что никто из зэков не совершил (и не совершит никогда!) настоящего членовредительства – отрезал себе член. Вот это был бы протест!

Есть еще одна ложь, которая вряд ли была кем-то замечена, но у меня вызывает чувство брезгливости. Это заявление пенитенциарных руководителей о представлении горе-надзирателя, раненого преступниками, к награде. Это расчетливое, проверенное циничное действие. Надзиратель спал на посту, а не геройствовал, его нужно отдать под суд, а не награждать. И те, кто должен был проверять его службу, тоже спали. И те, кто так организовал работу в колонии, и в тюремном ведомстве вообще, тоже спали. Любят и умеют они сладко спать за счет налогоплательщиков. Но если признать этот факт, то нужно казнить всех бездельников и приспособленцев в погонах снизу доверху. А если представить сторожа-ротозея героем, тогда вся вертикаль его начальников – отцы этого героя!..

Вот суровый пример из опыта. Десяток лет назад в Апелляционном суде Харьковской области судили группу дерзких преступников – в основном бывших армейских офицеров-спецназовцев: Филиппова, Иванова и других. Подлец прапорщик — начальник караула напропалую торговал свиданиями подсудимых с женами и подружками. Говорить при этом о качестве охраны, конечно, не приходится. В какой-то момент Филиппов, возвращаясь с такого свидания, напал на караульного, разоружил его и выстрелил ему в голову. Он убил бы и прапорщика, но пистолет был давно не чищен (если бардак в головах, то он везде — бардак), и произошла осечка – то ли перекос, то ли недосыл патрона. И начкар успел застрелить Филиппова. В результате солдата закопали и забыли, а прапорщика-барыгу, на продажной совести которого осталась его смерть, наградили орденом (жаль, что не с закруткой на спине). Ну а начальники этого «героя», которые, надо думать, активно кормились от его «судебного бизнеса», отделались испугом.

Вот кого действительно нужно награждать – это бойцов спецназа. Среди тюремщиков хватает умельцев бить «пленных», а вот осознанно подставить свою голову и живот под ножи и пули — специалистов мало.

Проверка. Власть демонстрирует активную деятельность по проверке ЧП. Общественность поражена масштабами «ревизии» — а ну-ка, целых три бригады проверяющих! Вот только под шумок этого праведного «хипиша» как будто и незаметно, что все три комиссии – государственные, а, значит, подчинены единой цели. А цель эта – можно не сомневаться – как бы рассказать народу о происшествии так, чтобы ничего не рассказать. Правозащитники, адвокаты, независимые врачи и журналисты к проверке не допущены. Они, как всегда, бродят вокруг да около и подбирают обглоданные информационные кости.

Можно уверенно предположить, что с течением времени сведений из колонии будет поступать все меньше. Уже возбуждено уголовное дело, и теперь любую информацию можно спрятать за пресловутой тайной следствия. При этом многие правоохранители, любящие употреблять эти два слова, даже не догадываются, что «тайна следствия» — термин «кухонный», а не юридический, и, значит, не может использоваться официально и служить каким-либо обоснованием. Существует статья 121 Уголовно-процессуального кодекса Украины о недопустимости разглашения сведений, содержащихся в уголовном деле, без разрешения следователя. Но касается она лишь тех, у кого следователь отобрал подписку о таком неразглашении. Вот и все. А то, что находится за обложкой уголовного дела, тайной не является. Сокрытие правды – это привычная форма государственной лжи.

Что же касается участившейся практики ввода в колонии подразделений спецназначения, то в связи с этим возникают два принципиальных вопроса.

Первый. Правильно ли будет в любом случае использования спецназа немедленно увольнять начальника колонии как профессионального импотента? Пинком под зад?!

И второй. Сколько народных денег истратили пенитенциарные руководители за три последних года на бессмысленные поездки за рубеж, и на кой хрен им нужен чужой опыт, если наш спецназ лучше любого шведского, а без спецназа тюремные чиновники ни сторожить, ни воспитывать зэков не умеют?

Резюме. В кинофильме «Освобождение» есть яркий эпизод. Эсэсовский генерал заходит в штаб группы войск, докладывает, что его дивизия разбита, выходит на крыльцо и стреляется в висок. Этот немец заслуживает уважения.

Вот бы и руководители департамента исполнения наказаний тоже заслужили уважение.

ЛАГЕРНАЯ ПОДЛЯНКА

Что за подлость, откуда она во мне?..
И ужасно муторно мне стало от короткого
порыва к чисто лагерной подлянке.

Игорь Губерман. Прогулки вокруг барака.

Тюрьма – неотъемлемая часть государства, а тюремные обитатели – часть общества. И несмотря на то, что внешне тюрьма заметно отличается от любого другого общественного института, отношения между людьми, эмоции и страсти, живущие в ней, в принципе, никак не разнятся от подобных проявлений на свободе… Добро или зло, любовь или ненависть, уважение или презрение, сочувствие или зависть – вечный нравственный выбор, стоящий перед каждым человеком, независимо от того, где он находится. Важно, что он находится среди людей.

Жестокое, опасное и коварное устройство тюремного мира обостряет проявление любых чувств, делая их театрально-истеричными, карикатурно «выпуклыми», и «воспитывает» самые мерзкие пороки человеческой души: подлость, зависть, ненависть, трусость. Тюрьма учит: не твори добро – тебе на него ответят злом! Твори зло, и твори его первым! Живи по принципу: умри ты сегодня, а я завтра!..

…Савченко сидел за столом в своем кабинете и, задавая время от времени уточняющие вопросы, подсказывал агенту текст сообщения, чтобы оно получилось понятным и последовательным. За двойными обитыми ватой и дерматином дверями, между которыми для звукомаскировки висело постоянно включенное радио, стояла очередь зэков, вызванных в оперчасть [1] и пришедших сюда по собственной воле для решения своих «шкурных» вопросов.

Рядом с листом бумаги, на котором агент выводил: «Источник сообщает, что в ходе общения с осужденным…» лежал другой, где его рукой было написано начало объяснения, якобы по поводу которого Савченко в числе еще пятерых зэков и вызвал к себе своего человека: «Начальнику УИН-25 [2] от осужденного…статья…срок…начало срока… отряд… бригада… По существу заданных вопросов поясняю, что». Далее текст обрывался, бумага эта предназначалась для того, чтобы в случае, если какой-нибудь «бык тупорылый» в офицерских погонах «вломится» в кабинет, то выученный зэк накрыл бы ей агентурное сообщение. «Тупорылых быков», «раздутых» комплексом превосходства и примитивно полагающих, что от них не может быть никаких секретов, в колонии хватало.

Зазвонил внутренний телефон, Савченко снял трубку и сразу представился, чтобы не тратить время на «узнавания» и «расшаркивания»: «здрасьте – добрый день – а с кем я говорю». Звонил завхоз [3] десятого отряда, вполголоса он торопливо сообщил:
– Васильич! Сейчас в жилой секции 101-й бригады [4] сидит зверек [5], шо вчера пришел с этапа, и заматывает в жмут [6] бабки. Бабок много! На бараке почти никого нет, бригада на работе. Зверь сидит на четвертой наре справа от входа возле окна.
– Понял, — коротко ответил Савченко и положил трубку.

Он поднялся, сказал «Стоп!» привыкшему не удивляться агенту, забрал у него недописанное сообщение, сложил несколько раз и спрятал в нагрудном кармане рубашки, застегнув его на пуговицу. Потом, надев фуражку и захватив со стола объяснение, подталкивая перед собой зэка, вышел из кабинета. Запирая ключом дверь, он на глазах других зэков сунул ему лист объяснения и громко сказал:
– Иди, допишешь у дневальных, подпись пока не ставь… А вы ждите, — и махнул рукой в сторону очереди.

Сбежав по лестнице, он вышел в жилую зону и быстро двинулся в сторону локалки [7], где находился десятый отряд. Проходя мимо стоявшего посередине аллеи прапорщика-контролера, он позвал его:
– Пошли, служба!
Тот, не задавая вопросов (раз опер зовет — значит надо!) пошел следом. По пути на всякий случай «зацепили» еще и козла [8], сидевшего на пороге пультовой, откуда управлялись электрозамки локальных участков.

Поднявшись на второй этаж и пройдя мимо стоявшего в коридоре завхоза к двери жилой секции, Савченко сдвинул фуражку на затылок, сунул руки в карманы и в помещение зашел уже вразвалочку, походкой скучающего человека. Быстро оглянувшись вправо-влево, он увидел, что в секции, рассчитанной человек на шестьдесят, находилось всего пятеро, справа на нижней наре лицом к входу сидел интересующий его тип – по виду грузин лет тридцати пяти. Ленивой походкой Савченко подошел к нему, осмотрел с ног до головы и как бы удивленно спросил:
– А это что за персонаж? – и, коверкая произношение на кавказский манер, добавил: — Ти, наверное, ворА?
– Началнык, я музжик, — с настоящим грузинским акцентом ответил зэк, поднимаясь с кровати.
– Не начальник, а гражданин начальник, — строго поправил его Савченко, — начальник на вокзале… А ты, музжик, что-нибудь тяжелее колоды карт в руках держал?.. А ну покажи руки.
– Я музжик, — повторил грузин и показал ладони – узкие, белые, гладкие, совершенно без следов мозолей.
– Вот это мужик! – рассмеялся Савченко и, повернувшись к прапорщику, козлу и завхозу, зашедшим в секцию следом, весело добавил: — Работяга!.. Пахарь!.. В натуре, стахановец!

– Ты к нам откуда приехал, кацо? – спросил он грузина.
– С тюрми, — вздохнул тот.
– Ну, это понятно, что не из санатория ЦК КПСС. На Украину откуда приехал?
– А-а… Из Кутаиси.
– А, что там, в Кутаиси, уже воровать больше нечего?
– Я не вор, я к брату приехаль… По дэлам… А мэна по беспеределю закрили.
– Ну, это бывает, — согласился Савченко, — менты – они такие суки, всех по беспределу закрывают… А давай-ка мы тебя, жертва беспредела, слегка прошмонаем… На масть!.. Найдем что-нибудь, как думаешь?
– Я бэдний человэк, началнык, у мэна нычего нэт.
– Гражданин начальник! – снова поправил его Савченко и повернулся к прапорщику, — А ну-ка посмотри, что у него за душой. Тщательно.

Контролер подошел к грузину, угрюмо посмотрел ему в лицо и жестко сказал:
– Рот открой!.. Язык вправо… влево. Фиксы золотые?
– Нэт, рондоливие.
– Голимый [9] работяга, — хмыкнул прапорщик, прощупывая воротник и рукава рубашки.

Пока контролер обыскивал зэка и его личные вещи, а козел, встав на четвереньки, заглядывал под тумбочки и кровати, Савченко прошел несколько шагов по секции, посматривая по сторонам. В какой-то момент он случайно встретился взглядом с зэком, лежавшим в стороне на верхнем ярусе и читавшем книгу. Зэк, типичный особо опасный рецидивист [10], с худым туберкулезным лицом в резких складках и глубоко посажеными пустыми волчьими глазами, оторвал указательный палец от обложки и показал им куда-то за спину оперативника. Савченко не был знаком с особистом, никогда не пересекались, но тот явно подавал ему какой-тот знак. Сделав еще пару шагов, он неторопливо повернулся и пошел туда, куда указал рецидивист. Подойдя к этому месту, он ничего не обнаружил, в секции был порядок, постели убраны, тумбочки закрыты, никаких вещей на полу не было.

Контролер к этому времени уже закончил обыск, в общем-то, и обыскивать было нечего, у грузина было мало вещей. Не зная, что именно нужно искать, но, понимая, что цель прихода не достигнута, прапорщик стал аккуратно прощупывать матрас. Савченко, прогуливаясь по проходу между кроватями, подошел к завхозу и коротко взглянул на него.
– Бабки здесь, — не размыкая губ, почти беззвучно произнес тот, — Зверь из секции никуда не выходил.

Савченко прошел мимо грузина, стоявшего с отрешенным задумчивым лицом.
Было очевидно: он прекрасно понимает, что его кто-то «красиво сдал», а «случайный» визит опера – лишь примитивный маскарад.
– Нычего нэт, гражданын началнык, — печально произнес он, посмотрев на офицера.
– А у меня чуйка [11], что что-то у тебя, братуха, есть… Глаз у тебя мутный… Поросячий глаз… Что-то ты скрываешь от честного советского народа! – продолжая играть роль, сказал Савченко и двинулся дальше по проходу, украдкой посмотрев на особиста.

Тот снова оторвал палец от книги, оттопырил его в сторону, выразительно скосил глаза и поднял брови, показывая куда-то метров за шесть от места обыска. На его лице читалась досада – как же так, кум [12] никак не может «въехать» в его «маяки»!.. Савченко с удивлением подумал, что особист ведь не знает грузина, который только вчера пришел в отряд, ничего личного между ними быть не могло, с оперчастью он тоже никогда не «дружил», с чего бы ему так стараться? — и медленно, как будто от безделья, пошел вглубь казармы. Под пятой по счету кроватью вдруг показался ботинок, стоявший одиноко и как-то криво. Савченко наклонился, чтобы взять его, и тут же еще дальше, под следующей кроватью увидел второй ботинок. Он по очереди поднял их и в одном заметил перетянутый резинкой жмут денег.

Картина прояснилась, и опера стал разбирать смех. Когда они зашли в секцию, грузин, на ногах которого были комнатные тапочки, быстро опустил деньги в один из пары своих ботинок, стоявших рядом на полу, а потом по очереди пяткой послал их под кроватями куда подальше. Спасибо «доброму» особисту – подсказал!

Савченко поднес ботинки грузину под нос:
– Твои кони?
– Нэт, гражданын началнык, нэ мой. У мэна размэр нэ такой.
– Ну, это мы попозже померяем, такой – не такой, – Савченко достал деньги, а ботинки передал завхозу, – На, отдай какому-нибудь мужику… Только настоящему мужику.
– Сколько тут? – показывая деньги, спросил он грузина, пытаясь поймать его на дешевой прокладке [13].
– Нэ знаю, гражданын началнык, я этот дэнги ныкогда нэ видель, — грузин явно занервничал, но на прокладку не «повелся», уголовного опыта ему было не занимать.
– Ну, значит бесхозные… Повезло тебе, гость нашего города!.. И повезло нашему родному государству, в доход которого ты эти деньги отдаешь.
Зэк в ответ невозмутимо пожал плечами.

Савченко сел на ближайшую кровать, снял резинку и стал вслух пересчитывать деньги. Купюры были всякие – сотки, полтинники, четвертаки, червонцы.
– …шестьсот пятьдесят… шестьсот шестьдесят… шестьсот семьдесят. Все. Шестьсот семьдесят рублей! – он согнул деньги пополам, поднялся с кровати и положил их в карман.
– Пошли,– позвал он своих спутников и направился к выходу.
Грузин продолжал стоять с непроницаемым лицом… Савченко подошел к двери и, не поворачивая головы, искоса посмотрел на особо опасного рецидивиста. Тот продолжал «читать» книгу.

…Его волчья физиономия светилась тихим счастьем: «Умри ты сегодня, а я завтра!»

Примечания.
1. Оперчасть – устаревшее название оперативного отдела, выполняющего в колонии функции спецслужбы.
2. УИН – учреждение исполнения наказаний, «стыдливое» название исправительно-трудовой колонии в СССР в конце восьмидесятых годов.
3. Завхоз – сленговое название старшего дневального отряда. Главный представитель официальной низовой, зэковской администрации в отряде, что-то типа сельского старосты.
4. Бригада – первичная производственная и административная единица в колонии. Отряд состоит из нескольких бригад. В номере бригады одна или две первые цифры обозначают номер отряда, последняя непосредственно номер бригады. В 10-м отряде есть бригады 101, 102 и т.д.
5. Зверь, зверек (жарг.) — название любого кавказца.
6. Жмут (жарг.) – способ компактного хранения денег, когда несколько купюр сворачиваются в тугой валик и перетягиваются ниткой или резинкой.
7. Локалка – локальный участок. Жилая зона колонии разделена заборами на несколько локальных участков.
8. Козел (жарг.) – здесь член СПП – секции профилактики правонарушений, своеобразной лагерной добровольной народной дружины или вспомогательной полиции. В более широком смысле козел – зэк, открыто сотрудничающий с администрацией.
9. Голимый (жарг.) – неимущий, бедный, нищий.
10. Особо опасный рецидивист – на жаргоне: особист, особый, особняк, полосатый. «Титул», дававшийся в СССР судами некоторой категории осужденных. ООР отбывали наказание на особом режиме. По отбытии половины срока за «примерное» поведение могли быть переведены на строгий режим, где находились просто рецидивисты.
11. Чуйка (жарг.) — интуитивное подозрение.
12. Кум (жарг.) — оперуполномоченный.
13. Прокладка (жарг.) – провокация.

ТЮРЕМНОЕ КОДИРОВАНИЕ

Всякая наука хранит примеры своего использования в целях антигуманных, противозаконных и безнравственных. Результат подобного применения научных (или паранаучных, или псевдонаучных) методов, безусловно, по определению нужно считать отрицательным. Но так как отрицательный результат – тоже результат, следует изучать и его, не создавая при этом малейших предпосылок к распространению или дальнейшему негативному совершенствованию.
…Тюремная камера (в данном тексте под тюремной понимается камера следственного изолятора, в соответствии с ее сленговым, “народным” названием) является местом сосредоточения отрицательных процессов. Отрицательных с точки зрения криминологии, педагогики и общественной морали. Собственно, все социальные процессы, протекающие в камере, либо нейтральны, либо отрицательны. Положительных процессов там не может быть в принципе. Нечеловеческое бытие определяет нечеловеческое сознание.
С позиций тюремной администрации все негативные явления в среде заключенных классифицируются определенным образом, причем эта классификация не совпадает с официально-правовой. Например, информация о наличии в камере наркотических средств (а это явное указание на признаки уголовного преступления) вызывает у тюремщиков весьма сдержанную реакцию, а иногда и полную апатию.
Информация же о наличии спиртных напитков (любых, переданных с “воли” или примитивно изготовленных самостоятельно) является мощным стимулом для решительных действий. Хотя хранение и употребление спиртного может повлечь только меры дисциплинарного воздействия.
Объяснение этому парадоксу имеется: для тюремщиков правовая оценка любых событий и фактов не является значимой. Тюрьма слишком закрытое учреждение, чтобы всерьез воспринимать необходимость соблюдения в ней писаных законов. Ответственность за их нарушение все равно не наступит, так как никто, кроме посвященных, об этом не узнает. Поэтому тюремщики ориентируются не на формальную оценку противоправных действий, а на реальные или возможные последствия этих действий.
Употребление заключенными наркотиков для администрации опасности не представляет, все распространенные препараты не вызывают агрессивных реакций. Употребление же в тюрьме алкоголя крайне опасно. Его действие по схеме: торможение коры головного мозга и освобождение подкорковых процессов от контроля, слишком часто приводит к вспышкам агрессии, причем агрессии неуправляемой. Пьянка в камере – это почти всегда “разборки”, драки, избиения, истязания, а иногда и причинение тяжких телесных повреждений и даже убийства.
Стремление зэков (не всех, конечно, но преобладающего числа) к употреблению спиртного ярко выражено, постоянно и неистребимо. Законные методы борьбы с этим явлением громоздки, сложны, трудоемки и мало эффективны. Поэтому, как правило, администрация тюрьмы наряду с их использованием применяет и другие: избиения и пытки заключенных. О законности таких методов говорить, конечно, не приходится, но педагогическое значение (или лжепедагогическое, смотря, что понимать под конечной целью тюремной педагогики) достаточно высоко. Подобные экзекуции, казалось бы, надолго пресекают попытки употребления алкоголя даже у стойких любителей выпивки. Как будто ослабляя желание выпить. На самом деле желание не только не ослабляется, а возрастает, по принципу: запретный плод сладок. Сокращаются (или маскируются) лишь конкретные действия, направленные на приобретение и употребление спиртного. Да и то не надолго. Экзекуция оказывает влияние не на угнетение или формирование желания, а на выработку условного рефлекса на неудачную реализацию такого желания. Борьба идет с вершками, корень зла сохраняется.
…В одном из следственных изоляторов (время, место действия и даже
намеки на конкретных лиц по понятным соображениям не указываются) несколько сотрудников, имеющих представление о психологической составляющей описанной выше проблемы и в какой-то степени владеющих специальными знаниями и навыками, попытались в корне изменить методы противодействия стремлению заключенных к выпивке. Изначально это было цинично-насмешливо названо “тюремное кодирование”. Суть его заключалась в следующем.
В камере (в данном случае только в общей камере, где количество зэков было больше тридцати), в которой изымалась брага или уже состоялась пьянка с последующими “разборками”, визуально отбирались ее лидеры. Здесь термин “лидеры” использован неточно, речь идет вообще о людях, имеющих какой-то общественный “вес” и влияющих (или предположительно влияющих) на поведение сокамерников. Определение таких людей абсолютно несложно, жесткая камерная иерархия четко распределяет их по спальным местам в соответствии с их относительной комфортабельностью.
Затем их выводили из камеры, всегда в количестве восьми или шестнадцати человек, после чего конвоировали в безлюдный коридор длиной почти сто пятьдесят метров. Зэки (иногда испытывая тяжелый похмельный синдром) разбивались по парам, и им ставилась задача. С использованием мегафона, громко и грубо. Для дополнительного устрашения неподалеку кинолог держал на поводке злобную собаку.
Сотрудники (15 – 20 человек), оснащенные резиновыми палками, равномерно распределялись вдоль коридора. Зэкам давалась команда “Марш!”, и они попарно, по очереди, держа руки за головой, максимально быстро бежали по коридору, громко и внятно выкрикивая: “Спорт – здоровье! Водка – яд!.. Спорт – здоровье! Водка – яд!”. При этом того, кто бежал вторым или выкрикивал девиз не слишком старательно, “судейская бригада” больно била палками по ягодицам и “подбадривала” грубыми и оскорбительными командами. (Следует заметить, что нанесение ударов только в части тела, не связанные с жизненно важными органами, было обязательным. Положение рук за головой также не носило характер издевательства, хотя и выглядело таковым. Это делалось с целью исключить инстинктивную попытку защититься руками от ударов, что могло привести к переломам костей предплечья).
Таким образом, зэки дважды пробегали коридор туда и обратно, “наматывая” более пятисот метров интенсивного бега. Для нетренированных, привыкших к вынужденной гиподинамии заключенных это становилось жестоким испытанием. Упавших поднимали ударами палок, ног и грубыми командами.
Далее, не давая восстановиться, зэков снова заставляли бежать, на этот раз увеличивая стимул к победе в забеге. Финишировавший первым больше не бежал, проигравший же продолжал участвовать в беспощадной системе “полуфиналов” и “финала”. По окончании “состязаний” абсолютно утратившие волю, еле стоящие на ногах зэки долго еще маршировали строем по коридору, громко скандируя: “Спорт – здоровье! Водка – яд!”.
Применение данного метода помимо педагогического (?) влияния предполагало и другое. Под воздействием резких физических перегрузок и вызванных ими кислородного голодания, гипертонии, стенокардических проявлений, боли от ударов и падений, тошноты, головокружения, а также жесткого подавления морально-волевой сферы психики деятельность коры головного мозга тормозилась до степени сумеречного сознания, и в подсознание агрессивно вводилась код-программа “водка – яд”. О гуманности и законности лучше промолчать, эти рассуждения не к месту. Научность метода весьма сомнительна: теория отсутствует, методика не определена, имеются только разрозненные случаи практического применения. Но как бы там ни было, опыт многократного повторения с разными группами дал очень высокие результаты – желание употреблять алкоголь заметно снижалось, о чем свидетельствовало отсутствие рецидивов, отзывы самих заключенных и анализ информации негласного характера.
Эффект был настолько высок, что позже по аналогичной схеме “психотерапевты” стали кодировать зэков от беспредела (вот ноу-хау!)
В данном случае поводом к кодированию служили несправедливость, унижения и издевательства в камерах. Код-программа соответственно менялась, здесь кодовыми словами были: “Каждый беспредельщик – скрытый пидараст!” (последнее слово является в местах лишения свободы едва ли не самым тяжким оскорблением). Эффект был не ниже. Дружбы и согласия после “сеанса” в камере, конечно, не наступало, но издевательства прекращались полностью.
Нравственная проблема соответствия цели и средств ее достижения вечна. Поэтому, несмотря на то, что насилию нет оправдания, не следует однозначно строго судить описанную деятельность, цель-то ее была вполне гуманна и справедлива. Наверное, в чем-то все же верна забытая русская пословица: “Волкодав – прав, а людоед – нет” (В.И. Даль). Да и положительный результат был налицо. А победителя, как известно, не судят.

ТЮРЕМНЫЙ КРЕАТИВ

Лучшие люди в тюрьму работать идти не хотят. Почему – объяснять не приходится. Из этой бесспорной посылки легко сделать вывод: работать в тюрьму приходят только подонки и дебилы. Однако, жизнь всегда сложней любых рассуждений, тем более рассуждений примитивных и простодушных.

Только молодые люди, абсолютно все, если они психически здоровы, не хотят работать в тюрьме – и совершенно правильно поступают! Если бы мне лет в семнадцать какой-нибудь провидец сказал, что я стану тюремщиком, тем более тюремщиком матерым и увлеченным своей профессией, наверное, я бы плюнул в этого человека. Хотя никогда в жизни не плевался…

Но ведь стал же!.. Причем, прослужил, «заработав» имя в преступном мире и оставив о себе легенды, в основном, правда, абсолютно безумные. И даже уволившись из «органов», не порвал с этим ремеслом: читаю студентам, и читаю с удовольствием, лекции по истории и жизни тюрьмы, консультирую правозащитников и журналистов, пишу статьи, рассказы и книги, тематика которых неизбежно вращается вокруг мест лишения свободы. То есть, все равно я продолжаю осознавать себя неразрывным с тюрьмой.

Парадокса здесь нет. В семнадцать лет у человека еще не сформировался баланс интеллекта, знаний, нравственности и жизненного опыта, позволяющий принять решение взяться за вредную, неприятную, не престижную, плохо оплачиваемую, но, безусловно, необходимую (крайне необходимую!) для общества работу. А у повзрослевших, уже «оббитых» жизнью людей, такое решение иногда созревает. А еще чаще попросту не человек находит свою судьбу, а судьба находит человека.

Поэтому среди сотрудников тюрьмы и руководителей тюремного ведомства все же встречаются люди неглупые и порядочные, ищущие и принципиальные. Хотя, приходится признать, их немного, иногда совсем мало, иногда ужас до чего мало… Остальные, увы, располагаются поближе к «серому» балласту, хроническим лентяям, психопатам и подонкам.

…Харьковский следственный изолятор, а до этого тюрьма № 1 УНКВД … а еще раньше арестантские роты, представляет из себя комплекс в основном старых, если не сказать древних, зданий и сооружений. Поговаривают, что под тюрьмой кто-то видел подземные ходы, кто-то в раскопах находил человеческие черепа, но, мне думается, рассказы эти из области «мертвые с косами стоят», а их авторы и слушатели – двойники персонажей знаменитого кинофильма. Хотя предназначение некоторых вещей действительно непонятно: это какие-то маленькие железные двери, ведущие «в никуда» – в капитальную стену; люки, под которыми нет колодцев; ненужные перемычки и кронштейны…

В одном месте тюремной территории из-под асфальта торчал круглый металлический предмет, напоминающий вытяжку на крыше промышленного здания. Он был похож на гриб с плоской шляпкой размером и высотой с табуретку. «Пенек» этот был расположен неподалеку от прогулочных дворов, куда выводили заключенных женщин.

Для тюремного персонала прогулка «баб» всегда абсолютно безопасное, но очень нервное мероприятие: через сетки-крыши они во всю глотку перекрикиваются с мужскими корпусами. Гомон иной раз стоит, как на базаре. Чтобы пресечь эти контакты, один контролер непрерывно ходит по галерее, расположенной над дворами (на тюремном сленге она называется «кукушка»), и сверху следит за поведением зэчек, а второй в это время обходит дворы снаружи, поочередно заглядывая в дверные глазки («пасёт»).

Впрочем, не делается это практически никогда, почему – написано в последнем предложении пятого абзаца. Обычно контролер на «кукушке» тихонько сидит в уголке и читает прошлогодний журнал, выпрошенный у зэков, а нижний садится на «пенек» и, абсолютно не воспринимая гвалт, стоящий над дворами, «старательно» греет его своей задницей… Так как процедура эта была традиционной на протяжении многих десятилетий, то крышка «пенька», несмотря на то, что изготовлена из толстого железа, стала вогнутой. Впрочем, для контролерской задницы такая форма сиденья была еще удобней.

…Каждый раз, проходя мимо «пенька» и видя на нем очередного «попкаря», я его вежливо, как и пристало человеку с высшим гуманитарным образованием, спрашивал: «Уважаемый! У вас жопа не болит?.. Геморрой еще не вылез?» Контролер лениво поднимался и с недовольным лицом (лицом ли?) брел к прогулочным дворам.

Такая подлая реакция на замечание старшего – а я был заместитель начальника СИЗО по оперработе, подполковник, в тюремной иерархии это «большие звезды» – была вполне объяснима: тюрьма хронически страдала (и страдает, и будет страдать!) некомплектом надзирательских кадров. Даже патологические лодыри, тупицы и негодяи работать в тюрьму идут неохотно… И если меня за мой «противный» характер «попкари» еще как-то побаивались, то других начальников зачастую вообще «мелко видели». Соответственно, офицеры рангом пониже замечаний сидящему на «сИдале» контролеру не делали вообще, привыкли…

Начальник СИЗО и его заместитель, ведающий хозяйством, на мои просьбы срезать на хер этот «пенек» (хер – это не ругательство, как думает большинство русскоязычных людей, хер – это буква кириллицы) мудро чесали носы, будто от этого у них прибавлялось ума, и отвечали, что нельзя – это какие-то там коммуникации. Кому и куда эти «никации», они, правда, не говорили, так как и сами этого не знали, но по «вековой» привычке сотрудников МВД никогда и ни при каких обстоятельствах не проявлять инициативу, срезать «пенек» категорически отказывались. Зато раз в год его обязательно выкрашивали.

…Выход нашелся совершенно неожиданно – простой, как и все гениальное. Как-то будучи на суточном дежурстве ответственным от руководства (в тюрьме говорят: «на ответе»), я ранним летним утром, когда солнце еще не встало, но уже рассвело, измученный ночным обходом постов (чтобы просто обойти все тюремные коридоры и лестницы и расписаться в постовых ведомостях, требовался час, а, если еще и заглянуть в глазок каждой камеры – то три с половиной часа), проходил мимо злосчастного «пенька». И тут меня озарило, яркие мысли чаще приходят именно в уставшую голову.

Я осмотрелся, обведя взглядом каждое окно трех окружающих меня корпусов. Особенно внимательно я рассматривал окна женского корпуса – не «висит ли кто на решке», то есть смотрит в окно. Никого, время было как раз такое, когда даже самые активные любители ночной тюремной жизни уснули…

Здесь необходимо сделать маленькое отступление. Тюрьма живет по своим понятиям, зачастую диким и абсолютно необъяснимым для человека со свободы, но твердо укоренившимся и неуклонно выполняющимся. Персонал тюрьмы тоже придерживается этих понятий, не всех, правда, и не в такой мере, как зэки, но придерживается достаточно твердо. Одно из таких незыблемых лагерных правил – человек, на которого помочились, или который как-то соприкоснулся с мочой (естественно, не своей), автоматически переходит в разряд «законтаченных» или «петухов».

…Я расстегнул ширинку и, еще раз оглянувшись (неудобно, подполковник все-таки), от души помочился на крышку «пенька», полностью заполнив вмятину. Потом быстро, на ходу застегиваясь и давясь от смеха, пошел прочь.

На инструктаже контролеров дневной смены, проводящих прогулку, начальник режимного отдела по моей просьбе внятно объявил им («сделал объяву»), что «пенек» обоссан, впрочем, через несколько минут они и сами в этом убедились – высохнуть еще не успело. Часов в десять я проходил мимо женских прогулочных дворов и уже подсохшего «пенька». Рядом топтались два контролера. «Мужики», – добродушно обратился я к ним, – «А что бы вам не посидеть на лавочке?» Они лишь криво улыбнулись в ответ.

…Через полгода я перешел служить в одну из колоний, за это время никто так ни разу на «пенек» и не присел. Еще через год, встретив своего коллегу из СИЗО, я поинтересовался, сидят ли на нем контролеры? Со смехом он ответил, что нет. А еще через год я узнал, что снова стали сидеть…

Жаль! Видно, не осталось в тюрьме продолжателей творческого процесса…

Опубликовано с любезного разрешения Виталия Лозовского, создателя сайта www.tyurem.net

Вверх