Михайлов Эдуард “Снег и уголь”

Предисловие

Эта невымышленная история приключилась со мной в начале 90х . С той поры прошло немало времени, и многое изменилось. Изменился сам автор этих строк, и вполне возможно, что остальные герои произведения поменяли свои цели и жизненные ориентиры. Поэтому, чтобы ненароком никого не обидеть, имена действующих лиц, даты и географические обозначения изменены. Целью для написания этих воспоминаний послужило непреодолимое желание зафиксировать отдельные моменты моей жизни, которые случаются практически с каждым человеком. Стечения обстоятельств иногда лишают нас привычного контроля над ситуацией, и тогда, вдруг наша жизнь оказывается под угрозой. Мы безуспешно пытаемся понять почему Провидение оберегает нас, и часто впадаем в мистификацию, забывая оглянуться, и внимательно проанализировать Прошедшее.

Сегодня мне захотелось рассказать Вам о своем опыте, и должен честно предупредить, что, образ жизни персонажей, их нравственные и этические принципы могут противоречить внутренним ценностям читающего. Так же, не могу гарантировать совпадения мнений и взглядов по поводу описываемых событий. Однако, как автор, смею заверить, что на протяжении всего процесса чтения ваше воображение ни разу не соприкоснется с откровенной мерзостью. Те светлые и добрые от природы чувства, с которыми вы войдете на время в мир моих воспоминаний, останутся при вас и на выходе. Читатель, ищущий приключений, может не тратить свое время впустую. Эта история не о конкретных людях, не об их сознательных поступках… Она даже не о героях. Вы не найдете здесь ничего показательного, развлекающего, либо того, что можно проверить или повторить. Эта история о Характерах. О том, чему нельзя научиться, будучи взрослым человеком, и потому текст рассчитан преимущественно на поколение среднего возраста. Охотно верю, что у каждого из вас есть, что вспомнить, и может случиться так, что когда-нибудь вы захотите об этом написать. Читайте в удовольствие, и будьте внимательны к себе и окружающим Вас.

Часть 1

Как уже было упомянуто в предисловии, эти события произошли в начале 90х годов. Старшее поколение наверняка помнит, что это было время пустых прилавков, многомесячных задержек заработных плат и неимоверного разгула бандитизма. Страну лихорадило так, что порой казалось будто огромная, многомиллионная масса граждан вдруг в одночасье сошла с ума. Воистину, это была эпоха беспредела. Нестабильность царила практически на всех уровнях жизни еще не Российского, но уже и не Советского общества. И министр, и слесарь-работяга, засыпая ночью, не могли ясно себе представлять, что ждет их завтра… У страны не было Завтра. Пожалуй, единственным местом, где уродливые формы перемен рождали позитивные плоды,- была тюрьма. Именно там находился автор этих строк, и чтобы у читателя не возникло ошибочного представления, должен уточнить, что находился я там не из политических соображений, а в силу собственного образа жизни, обусловленного воспитанием. Разумеется, это была уже не эпоха Великого Солженицина, но все же это была эпоха Великих Перемен. Парадокс 90х заключался в том, что чем тяжелее была жизнь на свободе, тем свободнее она становилась для заключенных. Массовые бунты, захваты в заложники родителей, приехавших на свидание, в колонии и следственные изоляторы, все это дезориентировало тогда сотрудников исправительных учреждений. Полунищие офицеры и сержанты приходили на службу как на войну. Жизнь стала очень дорогой. Надзиратель, не получавший зарплату несколько месяцев, был деморализован, и не мог работать за одну только голую идею. Число сотрудников, относящихся к работе лишь формально, росло с неимоверной прогрессией. Десятилетиями устоявшийся режим в зонах расшатался быстро, когда начали пребывать первые партии отмороженных бандитов, у которых были свои представления о миропорядке. Им неинтересен был традиционный арестантский уклад, и они не считали тюрьму своим домом. Они считали что попали сюда по ошибке адвокатов, и когда, наконец начинали осознавать, что деньги не открывают быстро железных дверей, впадали в панику. У них была дерзость, но не было ума. Отличный набор для манипуляций.

Вначале, для освобождения первых заложников, власти использовали знаменитую Альфу. Были жертвы, была кровь. Позднее, когда бунты в зонах стали обыденностью, а силовые акции спецподразделений не могли иметь профилактического эффекта, умные головы в главках и министерствах вдруг вспомнили о тех, кто по определению назывались хозяевами в лагерях, и реально, могли навести там порядок. Ими были воры в законе. Необходимо было лишь изменить прежнюю политику изоляции и ломок в отношении их, и дать зеленый свет, а жулики сами заберут своё. Ответственные, и принимающие решения люди не просчитались. Воры быстро прекратили беспредел в зонах, и установили свои порядки. Перестали гибнуть люди, бандитам указали на свое место, и для руководства это означало победу над серьезной проблемой.

Тем временем воровская идеология вышла далеко за пределы запретных зон с зелеными вышками. Сумев убедить власть в способности удержать под контролем не только тюрьмы и зоны, но и весь преступный мир в стране, воры быстро заполняли регионы и города своими смотрящими. Даже испокон века “красные” Урал и Сибирь стали медленно, но верно “чернеть”. Связь воли и зоны стала прочнее. Смотрящие на свободе собирали общак, и передавали почти легально смотрящим в лагерях, а те, в свою очередь, распоряжались им по воровским понятиям. Миллионная масса зеков, наконец, перестала вариться в собственном котле, и обрела новых хозяев. Вообще, можно до бесконечности описывать события прошедших лет, но поскольку это будет отдалять меня от сути повествования, думаю что краткий экскурс в историю на этом можно закончить, и, наконец, перейти к конкретным событиям и действующим лицам…

Часть 2

Зона, в которой я находился, была расположена в лесном массиве, на окраине небольшого уральского городка. Мне было 22 года, но раннее стремление к лидерству и данные от природы качества позволили мне занять положение “смотрящего”. Взаимоотношения с администрацией в силу моих романтических взглядов на собственный образ жизни, были достаточно узко очерчены для обеих сторон, в результате чего мой срок протекал преимущественно в штрафных изоляторах. Я баламутил народ, и хотя он, народ, не разделял со мной моих ‘страданий’, энергия моей молодой души рождало чувство превосходства над массой. Даже сейчас, будучи в возрасте, и вспоминая переживания тех лет, не возьмусь утверждать, что было тогда для меня важнее: понимание и поддержка масс, или же мое внутреннее одиночество. Зона еще не расшаталась до воровского уровня, и по многим моментам все еще отливала ‘красноватым’ цветом. Проблем хватало, поскольку машина уголовно-исполнительной системы продолжала по инерции работать против моих традиционно-арестантских амбиций.

Помощь пришла совершенно неожиданно, но не изнутри, а извне. Это произошло, когда из шестимесячного срока в помещении камерного типа пять я уже отсидел, и через месяц намеревался выйти в зону. В камере нас сидело несколько молодых и веселых ребят. Ночами мы резались в карты, утром, во время прогулок разгоняли по изолятору чай с сигаретами, а днем просто дрыхли. Жизнь текла размеренно, и неинтересно. И вот, в одну из ночей, дверь нашей камеры неожиданно отворилась. В первом часу ночи мы обычно чувствуем себя спокойно, поскольку после отбоя в 21.00 жизнь в подвале замирает, и мы остаемся предоставлеными самим себе. Не успел ключ провернуться в замке, как карты исчезли из вида. Дверь отворилась, и мы на мгновение окунулись в совершенно нестандартную для нас атмосферу.

В камеру вошел молодой, плотно сбитый парень. Он был совершенно не похож на нас, потому как был одет в белую футболку, джинсы и был обут в красивые туфли. На его шее, на толстенной цепи висел огромный золотой крест. Исходящий от него аромат дорогого парфюма мгновенно забил наши одичавшие обонятельные рецепторы. Типичный молодой славянин, с волевым лицом, он стоял посредине нашей маленькой камеры и тепло улыбался. В его светло-серых глазах читались нескрываемое удивление, и восхищение от увиденного. Дверь камеры за его спиной не захлопнулась, а лишь мягко и бесшумно притворилась невидимой рукой. Мы медленно привстали, и сдержанно поздоровались.

“Игорь” – произнес вошедший, и протянул руку. Мы пожали ее, поочередно назвав свои имена, и все вместе присели на корточки. В ходе беседы выяснилось, что Игорь недавно назначен ворами смотрящим за городом, к которому примыкала наша зона. Ему было 19 лет, и он никогда не сидел в тюрьме. Это был типичный представитель нового поколения преступного мира. Открытый и прямолинейный, он просто излагал свои взгляды по поводу необходимости наших совместных движений. От него мы узнали, что мелкие коммерсанты в городе полностью находятся под его контролем, и нет никаких проблем для сбора продуктов, сигарет и чая для нужд лагерных сидельцев. Но самое главное состояло в том, что Игорь предпринял определенные меры по доставке общака непосредственно в зону. Он рассказал, что стоящие за ним люди провели переговоры по этому поводу с руководством лагеря, и собственно пришли к соглашению. Наша задача заключалась в правильном распределении.

Мы ликовали. Наконец открывались возможности для настоящих дел… Коротко переговорив по существу, мы определились, что через месяц, когда я выйду в зону, мы начнем принимать первые, скопившиеся на свободе партии общакового груза, и уже минут через 15 перешли к общим разговорам. Через какое-то время открылась дверь, и в проеме возник явно нетрезвый майор, с сигаретой в зубах. Не глядя на нас, он обратился к Игорю: “Ну, пойдем моих уродов встряхнем?” “Сейчас пойдем, еще пару минут” – ответил ему Игорь, и майор согласно кивнув обратно, прикрыл дверь. Образовавшаяся пауза длилась не долго. Игорь по обыкновению откровенно рассказал, что майор за дверью есть никто иной, как ротный офицер.

Чтобы у читателя была внятная картина, мне просто необходимо сделать отступление и описать базовые принципы охраны лагерей того времени. Итак, все сотрудники, состоящие на должностях внутри зоны, подведомственно относились к Управлению Исправительно-Трудовых Учреждений, и подчинялись непосредственно начальнику колонии, или иначе – Хозяину. Охрану же внешнего периметра и этапирование заключенных осуществляли Внутренние Войска. По сути – армия. На вышках стояли солдаты-срочники, которые проживали в казарме близ зоны, и по существу положения мало отличались от нас, зеков. Формально, Управление Исправительно-Трудовыми Учреждениями как и Внутренние Войска подчинялись одному ведомству,- Министерству Внутренних Дел, однако профильные задачи, и, соответственно, начальники на местах у всех были разные. Так, главным должностным лицом внутри зоны в отсутствие Хозяина являлся Дежурный Помощник Начальника Колонии. Коротко-ДПНК. Его непосредственным помощником был Начальник Войскового Наряда-НВН, который подчинялся уже не Хозяину, а ротному, и имел в своем прямом распоряжении несколько прапорщиков. Таким образом, стоящий на вышке часовой, дежуривший на КПП офицер и даже прапорщик, охраняющий нас в штрафном изоляторе, все они имели одного и того же непосредственного командира – ротного.

Получается, Игорь проделал путь со свободы до нашей камеры в сопровождении единственного, но вполне компетентного офицера. “Это ротный,”-сказал Игорь. “У него в части солдаты страх потеряли, пьют и бегают в самоволку. Просит провести воспитательную беседу.” Он улыбнулся, и добавил: “Представляете, у меня близкого друга в армию забрали. Во внутренние войска, блин, и захерачили аж на дальний восток. Полгода уже там мается. Недавно закон вышел, чтоб солдаты по месту жительства служили, и мы его скоро переведем сюда, в Часть при зоне. Все формальные вопросы уже решены. Будет в роте наводить воровской ход.” Теперь мы все уже дружно рассмеялись, хотя сказанное Игорем имело очень серьезный смысл.

Вновь открылась дверь, и мы тепло простились с нашим новым смотрящим, а потом еще долго и оживленно говорили,говорили,говорили… По прокуренной камере витал тонкий аромат дорогого парфюма, и бередил наши воспаленные умы…

Часть 3

Мой выход в зону был обставлен по высшему разряду. Всю первую ночь, пьяная ,”правильная” молодежь слонялась по зоне из барака в барак. Пили за здоровье воров, матерей и по традиции всех тех, кто не дожил до этого дня. Все было на удивление спокойно. Дежурная смена сознательно никуда не выходила из части, заручившись моим устным обещанием что никакого криминала не будет.

Должен признаться, это была единственная на моей памяти массовая пьянка, когда ни одного стекла, ни одного лица не было разбито. Ночь прошла спокойно, с точки зрения дежурной смены, а наутро я собрал всех у себя в бараке, и с этого дня жизнь в лагере начала обретать новые формы. Отношение сотрудников ко мне кардинально изменились, и было это обусловленно исключительным авторитетом Игоря в городе. Его откровенно боялись. Не было дня, чтобы какой нибудь офицер при встрече со мной, не передал от него привет. За прапорщиков и говорить не приходится, они как самосвалы тащили в зону грелки с водкой, обмотав ими свои тела. Водка в зоне,- вещь конечно нужная ,но все это относилось к личным удовольствиям,и потому не затрагивало моих амбиций. Первый, долгожданный общак завезли примерно через неделю после моего выхода из подвала. Средь белого дня открылись шлюзовые ворота КПП, и через всю зону промчалась белая восьмерка. Когда она въехала на территорию производственной зоны и остановилась у здания штаба, из нее вышли три человека. Одним из приехавших был Игорь. Я ждал их в кабинете начальника производства, хитрого и вечно пьяного подполковника-татарина, который сразу же удалился как только на пороге появились “гости”.

“Вот, познакомьтесь,”-сказал Игорь, и представил меня двум своим спутникам. Один был просто водителем-охранником. Его роль во всем движении была довольно скромной, и потому упоминать о нем мне больше не придется. Но вот второй… “Леха”, – сказал Игорь указывая мне на молодого, коротко стриженного парня. “Тот самый, про кого я тебе говорил. Приехал несколько дней назад с Дальнего Востока.” Я с нескрываемым удивлением смотрел на этого здоровенного амбала, который волею судьбы оказался на службе отечеству в войсках МВД. “Сейчас у него отпуск, кино, вино и девочки”, – добавил Игорь. “Ну а потом отправится в роту, наводить порядок”.

Пока мои пацаны разгружали багажник восьмерки, и растаскивали по разным закуткам коробки с чаем, сигаретами, конфетами и всякой необходимой в зоне мелочью, мы предметно поговорили минут 20. Игорь мне дал номер своего городского телефона, и указав на несколько стоящих на столе аппаратов сказал: “Один из них имеет выход через восьмерку. Сейчас Татарин придет, узнаем конкретно, и если возникнет необходимость – звони отсюда прямо ко мне в любое время дня и ночи”. Татарин появился довольно скоро, и сразу начал возмущаться тем, что машину разгрузили без него. Как позже выяснилось, Игорь договорился с этим подполковником завезти гуманитарную помощь для работяг, перевыполняющих норму выработки. И теперь поняв что его тупо развели, татарин пытался выпросить хотя бы пару коробок. Его заверили, что работяги не останутся без внимания, и на этом спор завершился. Стало понятным одно: машина в зону больше не заедет. Эта акция по сути была одноразовой.

Надо отметить, что руководство колонии, при всех описываемых событиях особо не старалось включать “зеленый свет” откровенно воровскому движению. В лучшем случае меня просто не трогали, не подвергали изоляции моих людей, и этого уже было предостаточно. Опера с завидным спокойствием наблюдали за моими действиями. Они знали все, но по обыкновению делали вид что ничего не ведают.

Я крутился как пчелка, и понимая важность момента выжимал из любой ситуации максимум полезного. Основной задачей для меня было решение проблемы с изолятором. Если санчасть была открыта для заноса и распределения общака, то штрафной изолятор являл собой хорошо укрепленный, локализованный участок, где круглые сутки дежурит постовой. Метод, используемый мной впоследствии, не был оригинальным. Его использовали и в других лагерях, но в данном случае я опирался на исключительную поддержку того самого Лехи из роты внутренних войск. Вот как это выглядело на практике…

Часть 4

Для начала хотелось бы коротко описать, как готовится этот процесс. Обычная простыня разрезается на узкие полосы, которые сшиваются таким образом, что получается нечто подобное кишке. Ее так и называют:”кишка”. Затем ее заполняют по отсекам сигаретами и чаем, и вновь сшивают. Ночью, когда в дежурке все дремлют, пара самых шустрых пацанов обматывают себя вокруг тела этими “кишками” и с мерами предосторожности выдвигаются в сторону запретной зоны. Здание изолятора, своей тыльной стороной, почти везде примыкает к основному периметру. Так распорядились архитекторы уголовно-исполнительной системы, справедливо полагая, что запретная зона, с ее вышками уязвимым местом являться по определению не может. Однако, еще как может. Этот метод “подогрева” изолятора мы между собой называем “десантом”. Пацаны раздвигают колючую проволоку, и выходят на внутреннюю тропинку контрольно-следовой полосы, по которой в определенные часы совершают обход наряды дежурных смен. Таким образом, оказавшись на территории ярко освещенной запретки, на виду у стоящих на вышках солдат, пацаны быстро пробегают метров сто до изолятора, где вновь преодолевают проволочный забор, и оказываются прямо перед окном одной из камер. Там их уже ждут, и раздвинув стальные жалюзи половой доской, приготовились принимать груза. Один встает на плечи другому, и “кишка,”словно спагетти, мгновенно втягивается в камеру. Все делается очень быстро, тихо и слаженно. Потом тем же путем назад, до барака, и на этом достаточно рискованное мероприятие завершается. Главной помехой “десанту” служат часовые на вышках. Поскольку основное заграждение не преодолевается, солдаты не могут открывать огонь по объектам на внутренней стороне периметра, однако шум поднять вполне способны. В нашем случае, страховка от этого была- надежней некуда. Леха дал солдатам конкретные инструкции, и они молча,с любопытством наблюдали с вышек за нашими действиями.

Вообще, надо сказать, Леха был молодец. Бесцеремонный и жесткий по натуре, он неукоснительно и четко исполнял волю Игоря. За короткий срок этот кандидат в мастера спорта по боксу влился в жизнь казармы, и стал правой рукой ротного. Солдаты боялись его как дьявола. Наша ставка на войска полностью себя оправдывала, и место Лехи во всем движении переоценить просто невозможно. Ночами, я пробирался на промзону, где круглосуточно проживающий там кладовщик по прозвищу Жид, имел в своем распоряжении ключи от всех помещений . Мы открывали кабинет Татарина, и я связывался с Игорем когда это было необходимо. Машина с “общаком” в зону больше не заезжала. Зато она начала заезжать в Часть внутренних войск, причем в любое время, и без какого либо сопротивления изнутри. Запуганные, но исполнительные солдатики вразмашку кидали через заборы казенные, брезентовые рюкзаки, набитые всем, чем можно, вплоть до сала. Многие груза попросту не долетали, и зависали на колючей проволоке, что влекло дополнительные действия по их возврату.

В этих условиях определилось одно наиболее благоприятное место для перекида. В дальнем углу жилой зоны была расположена котельная, которая отапливала углем весь лагерь. Там работали зеки-кочегары, во главе с бригадиром. Работали и проживали они там круглый год. Здание котельной по прямой замыкало правильный треугольник, и двор ее выходил аккурат на вышку. Территория была идеальной для перекида еще и потому, что со стороны зоны не просматривалась. Войдя во двор, можно было, подняв голову, спокойно, не повышая голоса разговаривать с часовым. Это была Наша вышка! Обслуга котельной выполняла роль связных. Если солдат позвал меня, значит, они бегут за мной в расположенный рядом жилой барак. Летят, летят рюкзаки с чаем, куревом, конфетами, салом, водкой! Мне лично не довелось служить отечеству, поскольку к 18годам я уже имел за плечами реальный срок, однако восхищаюсь и уважительно отношусь к нашей Армии за ее умение беспрекословно исполнять приказы старших по званию…

Часть 5

Добившись определенных успехов на пути к поставленной цели, каждый человек испытывает чувство удовлетворения от проделанной работы. И чем сложнее был этот путь, тем ярче эмоциональная окраска переживаний. Нам приятно погружаться в прошлое, когда оно связано со значимыми событиями нашей жизни. Кто то из классиков сказал, что “Прошлое должно служить Трамплином, а не Гамаком”. Это верно, но ведь Его Величество Случай постоянно вносит свои коррективы в наши Время и Пространство. Если бы однажды мы научились полностью контролировать стабильность наших достижений, то наверняка проблем и неудач в кладовых памяти оставалось бы на порядок меньше. Кирпич по кирпичику, мы строим свои здания, которые в один из дней вдруг разрушаются от воздействия непредвиденных обстоятельств… Мы начинаем все сначала, и если повезло, и работа, наконец, завершена, то все равно, построенное вновь, будет уже другим. Говорят, Дьявол прячется в Деталях , как и то, что ружье, висящее на стене в первом акте, обязательно выстрелит во втором. В моем случае произошло то же самое, с той лишь разницей, что выстрелило не ружье, а автомат.

Это случилось совершенно неожиданно, когда привычный к тишине со стороны часовых “десант” в очередной раз побежал по тропинке периметра. Солдат, стоящий на вышке против изолятора, был, как потом выяснилось родом из горских районов Кавказа. Прокричав стандартную команду: “Стой, стрелять буду!”, и не встретив подчинения (пацаны продолжали бежать) – часовой открыл одиночный огонь в воздух и включил тревожную сирену. Если бы мои ребята в этот момент развернулись и побежали назад, они остались бы незамеченными. Однако чувство долга, которое я развивал в их молодых сердцах, не остановило намерений закончить начатое дело, ибо оно было для всех нас Святым. Не впадая в панику, пацаны привычными движениями забросили “кишки” в окно камеры, но этого времени вполне хватило наряду дежурной смены, чтобы подтянуться к запретной зоне.

Сменой руководил старший прапорщик по имени Мурат. Моих ребят поймали и привели в изолятор, где жестоко избили в прогулочном дворике, подвесив на наручниках. На следующий день их водворили на 15 суток, и они пили и курили то, что сами же передали накануне ценой жестоких побоев. Это явление не было выходящим из ряда вон, и даже наоборот закаляло молодежь в братских отношениях. Что касается прапорщиков, то все они служили по контракту, и вне работы были обычными вольными людьми. Их связь с армией была формальной. Это были взрослые люди, и оказывать на них влияние со стороны того же Ротного, было проблематично. Я уже описывал ранее, что в целом, проблем с ними в последнее время не возникало. Они жили на получаемую раз в несколько месяцев зарплату, и, в отличие от солдат-срочников, не питались казенными харчами. Жизнь за забором была дорогой, и почти все они были озабочены поиском побочных заработков в зоне. Обыкновенный чай стоил хороших денег из за нелепого на него запрета власти, что уже говорить за другое. Одним словом, в зону тащили кто что может, и, соответственно, отношения с прапорщиками позволяли избегать грубого насилия.

Однако личность Мурата являла собой нечто отличное от остальных. Это был физически крепкий азиат, из тех, кто рано покинул родные степи, и как это принято говорить – порядком обрусевший. При всем том, что он чисто говорил по-русски, Мурата нельзя было назвать говорливым. Он был крайне немногословен с сослуживцами, и, тем более, с нашим братом-заключенными. Его замкнутый и суровый вид начисто отбивал желание войти с ним в контакт. Мурата не считали своим ни сотрудники, ни зеки. Вспоминая его сейчас, я не могу сказать, что он по натуре был кровожадным, однако примеры его жестоких избиений осужденных все же имели место. Как правило, такие случаи возникали когда кто-то грубо затрагивал его самолюбие. Если ему приходилось отвечать на какие либо вопросы со стороны, делал он это кратко, не оставляя шансов на продолжение беседы. Все знали, что у Мурата был один друг, тоже прапорщик с его смены, по прозвищу Рыжий. Они и на свободе, и в зоне всегда были неразлучны. Позднее Рыжего прихватили опера, когда он заносил в лагерь то ли чай, то ли водку и, как результат, уволили со службы. Мурат остался в одиночестве, и как было видно, не собирался обзаводиться на работе новыми друзьями.

После случая с моими ребятами, я начал наводить о нем справки, и в первую очередь меня интересовали его отношения с Рыжим. Что же их связывало? Один был коррумпирован до мозга костей, другой – прямая ему противоположность. Собирая сведения о нем, я не нашел ни одного зека, с которым Мурат поддерживал бы неформальные отношения, и меня это откровенно злило. “Что, даже закурить никому не давал?” – интересовался я даже такой, казалось бы невинной мелочью. “Не курит он” – слышал я в ответ, и мой интерес к этому человеку подогревался еще больше. Наряду с этим, мне было непонятно, почему стрелял часовой, однако этот вопрос разрешился очень быстро. Солдат просто задремал, и не сразу понял что происходит. Одним словом – растерялся, вдруг увидев бегущих в его сторону зеков. Его сняли с нарядов, и послали убирать помет в собачьих будках, не забыв для всеобщей профилактики “наказать”. Иными словами шум быстро улегся, и в целом наши интересы не пострадали. Бегать “десантом” по прежнему продолжали другие пацаны, и все бы ничего, если бы не Мурат. Я должен был как-то решить с ним вопросы невмешательства, и моя голова усиленно работала в этом направлении. Не обнаружив никаких зацепок относительно его морального облика и, следуя принципу о необходимости “разговаривать” с людьми когда это представляется возможным, я, в итоге, настроился на встречу с Муратом.

Часть 6

Следующее после описываемых событий дежурство Мурата было дневным, и с самого утра я следил за всеми его передвижениями, чтобы где-нибудь оказаться с ним один на один. То он находился в дежурке, где было по обыкновению многолюдно, то передвигался куда-то в сопровождении подчиненных. На ходу подобные разговоры не ведутся. Я это прекрасно понимал, и поэтому, когда он проходил куда-то один, мне оставалось лишь смотреть ему в след. Вечером заступила другая смена, и день прошел с чувством чего-то утраченного впустую. Размышляя о Мурате, я прокручивал в голове варианты предстоящего с ним разговора, и в итоге ни к чему конкретно не приходил.

Я ничего не знал об этом человеке. Он был закрыт для меня, и стало очевидным, что предстоит полагаться на экспромт. Мурат заступил в ночь следующего дня. Зная о том, что в отличие от остальных, он не позволяет себе спать на службе, где-то во втором часу я вышел из своего барака и направился к дежурной части. Зона спала, а я шел мимо безмолвных, двухэтажных зданий и усиленно отгонял одолевающие меня мысли. Я волновался, и осознание этого факта угнетало меня еще больше. “В конце концов я – лидер”,-размышлял я по ходу приближения к дежурке. “За мной стоят реальные силы, и каким бы “правильным” не считал себя этот Мурат, он должен понимать это”. Я взялся за перила лестницы, и мои мысли сразу остановили свой беспорядочный бег.

Поднявшись на второй этаж, и войдя в помещение, я испытал некоторое удовлетворение от увиденного. За пультом связи сидел, откинувшись в кресле Мурат, и кроме него не наблюдалось вокруг ни одной души. Вся смена дрыхла в соседних кабинетах. Мурат смотрел на меня сквозь щели своих узких глаз. “Зачем пришел?” – спросил он спокойным, ровным тоном. “Поговорить” – сказал я ему в унисон. Он потянулся к бокалу на столе, отпил глоток и опять, откинувшись на спинку, молча уставился на меня. “Четыре дня назад ты поймал на запретке двух моих людей. Зачем было их бить, если потом обоих посадили на сутки? Двух наказаний не бывает”, – я старался говорить спокойно и кратко. “У вас не бывает?” – спросил он, не меняя положения тела, и продолжая сверлить меня взглядом. Узкие от природы щели век скрывали от меня его глаза, и это вызывало непривычное чувство, будто он видит меня, а я его нет. “Вас, нас,- какая разница”, – тон моего голоса начал становится жестким. “Большая разница”, – парировал Мурат. “Ты – это ты. А я – это я”, – закончил он спокойно, и как будто устало. Я окинул его взглядом сверху вниз, и мой взор остановится на его скрещенных под столом ногах. Они были обуты в хромовые сапоги, начищенные до зеркального блеска. Я смотрел на эти сапоги, и вдруг представил, как их подошвы разбивали лица и ломали ребра дорогих мне пацанов.

Злость быстро поднималась от груди к голове, и я наконец забыл о необходимости скрывать свои чувства. “Послушай, Мурат”, – мой голос дрожал от возбуждения, “я не позволю тебе проливать кровь людей, что бы ты о себе не думал”. Ни один мускул на его лице не шевелился. “Ты вздумал мне угрожать?” – спросил он. “Я хочу тебя уважать!” – скороговоркой произнес я заученную для таких вопросов фразу. Теперь уголки его губ растянулись в гримасе. “Все сказал?” – спросил он с явной долей ехидства, и поняв, что разговор продолжать не имеет смысла, я развернулся и пошел к выходу. Возвращаясь обратной дорогой, я был погружен в себя настолько, что прошел мимо собственного барака. Неприятные чувства заполнили меня всего, не оставив места холодному рассудку. Я снова и снова, будто мазохист, вытаскивал из памяти картину нашего разговора, и каждый раз ненавидел себя еще сильнее. “Ну зачем я пошел туда, если не смог закончить разговор… почему позволил себе вскипеть… надо было мягко и терпеливо расшатать его, пока в итоге он сам не начал бы нервничать… наконец, что хорошего я расскажу своим пацанам, которые сейчас наверняка корчатся от боли на нарах…” Будучи загружен подобными мыслями, я ворочался всю ночь, пока под утро, наконец, не уснул.

Летнее солнце следующего дня заметно притупило вчерашние переживания. Сердце остыло, а мозг включился в обычный режим работы сложений и вычислений. “Посмотрим”, – думал я теперь. “В конце концов, не идиот же этот Мурат. Лицо своё сохранил, надо отдать этому должное, но ведь выводы то в любом случае сделал”. Рассуждая так, я вспомнил свои вчерашние переживания в стиле “садо-мазо”, и мне стало весело. “Что это я так распалился ночью. Надо беречь себя в будущем от таких ущербных настроений”. Вокруг меня привычным образом двигались массы и масти. Все говорило о том, что мое слово для них – Закон. Жизнь продолжалась!

Часть 7

Спустя несколько дней после описанных событий, я получил маляву из изолятора. Ребята обычно сообщали чего и сколько получили в результате “десанта”, и вкратце курсовали о скудных подвальных новостях. Текст же этой был совершенно другим, и по мере чтения, я словно бык наливался кровью. Камера, в которую посылаются “кишки”, называется “котловой”. Своего рода котел, куда поступает, и откуда затем распределяется общаковый груз. Там сидят самые ответственные и серьезные арестанты, и случайным лицам попасть туда невозможно. Эта камера оборудована специальными тайниками для хранения общака. Войдя в нее, посторонний человек увидит одни только доски на полу, и голые стены. Если ему сказать, что здесь в настоящее время находится не один десяток килограмм разного груза, как то чая, сигарет, продуктов питания, а так же различного необходимого для маскировки строительного инвентаря, краски, цемента и всякого рода железа, он не поверит. А если попытается заглянуть под пол, то обнаружит доски плотно заколоченными. Одним словом Общак – дело крайне серьезное. Халатность недопустима, и может стоить виновному очень и очень дорого.

Так вот, в маляве пишется о том, что утром пришел Мурат с помощниками, и заставил всех выйти из камеры. Обычно во время обысков все выходят в коридор, но один человек обязательно остается внутри. На этот раз, Мурат вывел всех не в коридор, а посадил в другую пустующую камеру. Последний, оставшийся по обыкновению, не захотел выходить, и Мурат несколько раз ударив его, грубо вытащил наружу. После этого, в камере подняли полы, ломами вскрыли все ямы и вытащили буквально все. Вызвали сварщиков, и заставили наварить дополнительные прутья на жалюзи окна. Залили пол цементом, перемешанным со стеклом, и забили накрепко половые доски.

В общем, давление у меня было как в огнетушителе, однако на этот раз, я ни минуты не сомневался, и четко знал, что буду сейчас делать. Тут же, не дожидаясь конца рабочего дня, я отправился на промзону, вошел к Татарину в кабинет и с ходу сказал, что мне надо срочно позвонить Игорю. Он сидел за столом склонившись над бумагами, и молча показал на телефон. Я поднял трубку, и добавил, что мне надо поговорить с Игорем без свидетелей. Татарин, видимо не ожидая такой наглости, приподнял на лоб очки, и посмотрел на меня с некоторым удивлением. Я тоже глядел на него в упор и молча ждал. Наверное весь мой вид выражал огромное напряжение, и Татарин захлопнув папку, медленно поднялся, закурил сигарету, повернулся к двери и буркнув: “у тебя две минуты”, – вышел в коридор. Поток моих слов был столь стремителен, что я уложился в одну минуту. Внутреннее напряжение спало сразу, как я положил трубку.

В барак пришел уже ровным и спокойным как обычно. Никто не собирался опускать руки. В подвале работа продолжалась на прежнем уровне. Копались ямы, ломались стальные прутья. Временно “котловой” сделали соседнюю камеру, куда частично переместился контингент из прежней. “Десант” побежал этой же ночью, а бывшие с Муратом на шмоне прапора, оправдывались и материли своего начальника. Их можно понять. В их мире приказы не обсуждаются. Все последующие дни не было никаких поворотов в уже установившемся порядке. Рюкзаки летели с вышки, больные и страдающие в подвале зеки были сыты. Жизнь лагеря шла своим чередом. Отчитываясь как-то ночью перед Игорем о принятом накануне грузе очередного общака, я вспомнил о Мурате, и вслух отметил, что не наблюдаю его в зоне уже несколько дней. Игорь на том конце провода рассмеялся, и сказал, что с ним виделись его ребята, и поговорили предметно. Это было хорошей новостью. Все-таки, не по возрасту “конкретным” парнем был этот Игорь.

Часть 8

Мурат не вышел на работу ни в следующую смену, ни в последующую. В городе его тоже никто не видел. В зоне знали только то, что он находится на больничном, и не более того. Позднее, кто-то из прапоров встретил в городе Рыжего, и тот обмолвился, будто Мурат нарвался на молодых отморозков с битами, и теперь лежит дома со сломанной рукой. Никто не связывал “болезнь” Мурата с нашим конфликтом. Знали об этом лишь близкие мне люди, включая избитых им ранее пацанов. Всезнающий оперативный аппарат тоже не обнаруживал своей осведомленности по этому поводу. Может знали, а может и нет.

У оперов тоже было непростое время, и лежали свои скелеты в шкафу. Накануне один предприимчивый оперативник пообещал всем сотрудникам помощь в покупке дефицитного на тот момент сахара по смешным ценам. Коллеги, а их несколько сотен, собрали приличную сумму. Кто на мешок, а кто на десять. Опер взял эти деньги, и пропал на неопределенное время. Его ругали на чем свет стоит до тех пор, пока однажды он не подъехал к штабу на собственном Мерседесе, в костюме и при галстуке. Извинившись, он рассказал историю про то, как его кинули плохие люди, и он вынужден был занять деньги для расчета с коллегами. Тут же вернул все долги, уволился со службы и навсегда исчез в неизвестном направлении. Все были несказанно довольны. Ведь мог и не вернуть. Рассказываю это для того, чтобы читатель не сравнивал описываемое время с настоящим, и напрасно не задавался вопросом, типа: “А как же милиция?”

Со знаковыми фигурами этого повествования я встречался позднее на свободе, и знаю случай, когда при выезде на очередную “стрелку”, в силу нехватки стволов, у начальника городской милиции был позаимствован табельный пистолет. Поверьте, я знаю, о чем пишу. В те времена так стремительно рождались новые поколения, что разница в возрасте могла быть несоизмеримо меньше разницы во взглядах и нравах. Я был не намного старше того же Игоря, но поколение щипачей-домушников, к которому я относился, уже не являло собой вершину преступного мира. Чем больше денег ты украл или отнял, тем сильнее твои амбиции, связи, и, соответственно, красивее образ жизни. Много ли можно украсть из кармана? В стране появилась реальная, грубая сила, которая подчиняла себе все слои населения. К ней можно было относится как угодно, но не считаться с ней было невозможно. Вот с этой реальной силой пришлось столкнуться и Мурату. Таковы были правила…

Впервые, после его выхода с больничного мы встретились в зоне примерно через месяц. Его левая рука была заправлена в карман галифе, и это сразу бросалось в глаза знающему человеку. Лицо выглядело осунувшимся и бледным. Было ясно, что весь месяц он не выходил на воздух. Однако, на этом все внешние изменения заканчивались. Он имел тот же нелюдимый и суровый вид, походку вразвалку, и от него по-прежнему исходило чувство собственного достоинства, присущее сильным, волевым людям. Я стоял на проверке, когда, обходя строй, Мурат считал нас, и впивался глазами в его лицо, с нескрываемым любопытством пытаясь поймать его взгляд. Это было скорее даже вызывающее любопытство. Мурат прошел мимо, так и не удостоив меня своим вниманием, и все-таки каким-то внутренним чутьем я понимал, что он думает обо мне. Наконец, я начинал видеть его, и понимание приходило само: Мурат сломлен… Так оно и выглядело в будущем.

Появляясь в изоляторе, Мурат обходил стороной “котловую” камеру. Там, где ему по службе приходилось появляться, его не узнавали. Он был максимально пассивен, и избегал малейших конфликтных ситуаций. Вначале никто не собирался расслабляться, и все ждали, что вот-вот Мурат явится в своем прежнем облике. Но проходили дни и месяцы, и его просто перестали узнавать. Лето сменилось осенью, и как-то раз я зашел на склад к Жиду по какому-то поводу. Писарь его, завидев меня, выскользнул из-за стола и направился “покурить” на улицу. Я что-то говорил Жиду, стоя у окна, и сквозь щель занавески машинально смотрел на довольно скучный ландшафт производственной зоны. Мимо склада туда-сюда шныряли зеки и мастера, а писарь сидел на корточках у входа и курил. И тут я увидел Мурата. Он неспешно, вразвалку шел по направлению к складу. Фуражка в правой руке, короткий ежик черных, будто смола, волос, портупея, галифе и хромовые сапоги. “Мурат случайно не к тебе идет?” – спросил я Жида. “Вполне возможно”, – сказал тот, и отчего-то занервничал, беспорядочно выдвигая и задвигая ящики стола. Я наблюдал как Мурат, поравнявшись с писарем, что-то ему сказал. Писарь ответил, и Мурат вдруг резко повернулся на каблуках, и той же неизменной походкой, размахивая фуражкой, двинулся в обратном направлении. Зашел писарь. “Где Мурат?” – спросил его Жид. ” Ушел. Спросил дома ли ты, я сказал, что дома.” Теперь уже я повернулся от окна к писарю: “Что еще ты ему сказал?” Писарь опустил глаза и ответил мне то, что я уже понял раньше: “Сказал что ты здесь”.

Я молча направился к выходу. Всю дорогу я ловил себя на мысли, что мой рассудок чего-то не может охватить. Вроде бы все просто, Мурат не хочет встречаться со мной в силу известных нам обоим причин. К тому же у него могло быть к Жиду какое-то своё дело, и он не хотел светиться. Я думал так, и все больше запутывался. В конце концов, это было не так уж важно, если бы не один маленький нюанс: я отлично понимал, что Мурат НЕ БОИТСЯ меня. Не знаю почему, но чем больше я думал об этом гордом человеке, тем больше я проникался к нему уважением. Это было какое то сильное чувство, намного сильнее ненависти и злобы, поскольку его сила сохранялась и в последующие дни. Я не мог избавиться от этих чувств и мыслей, и в конечном итоге пришел к тому, что начал испытывать вину за нанесенные Мурату страдания. Это было моим личным переживанием, которым я не мог делиться даже с близкими людьми. Прошло еще некоторое время, и я уже нисколько не сомневался в необходимости сделать первый шаг для разговора с ним. Нужно было только подгадать время и место.

Часть 9

С тех пор прошло еще пару месяцев, в течении которых Мурат никак себя не обнаруживал. Я уже определился в своих мыслях по поводу предстоящего с ним разговора. И вот, наконец, появился отличный шанс. К нам в барак пришла дежурная смена с плановым обыском. Всех выгнали на улицу, и прапора разбрелись по секциям. В моей секции оказались двое, одним из которых был Мурат. Второй начал обыск с противоположного края, а Мурат оказался рядом с моим проходом. Однако ко мне в тумбочку не полез, и начал с соседней. Он сидел на корточках, склонившись в узком проходе между кроватями, и медленно, будто с неохотой, перебирал чьи-то письма, вещи, разглядывал фотографии. Я сидел у себя на кровати, смотрел на него и думал, что вот настал момент поговорить с этим человеком о жизни. О том, что я ничего личного к нему не имел и не имею, что у меня тоже есть свои обязательства перед людьми. Что мир суров, что лично я не сторонник калечить человека, и может быть даже предполагая, что с ним обойдутся так жестоко, не стал бы ни к кому обращаться. Так получилось, и теперь надо это как-то понять нам обоим.

Размышляя таким образом, я взял бокал с горячим чаем, поднялся с кровати и подошел к Мурату. Поставил бокал рядом с ним и сказал буквально следующее: “Мурат. На улице приличный мороз, и я вижу, как ты замерз. Вот горячий чай, если не брезгуешь, можешь согреться. Мне ничего от тебя не нужно, я только думаю, что нам есть о чем поговорить с тобой. Однажды я сказал, что хочу уважать тебя. Это правда. У меня тоже есть своя гордость, но сейчас ты видишь, что я спрятал ее далеко. Скажи мне, где и когда мы сможем увидеться и поговорить по-мужски?” Мурат молча слушал эту тираду не поворачивая головы в мою сторону, и на его каменном лице не шевельнулся ни один мускул. Когда, наконец, я закончил, он медленно встал, повернулся ко мне лицом, и я впервые увидел его глаза. Черные и холодные, они несколько секунд смотрели на меня в упор, но не цеплялись, а как бы пронзали меня насквозь. Затем его веки опять сомкнулись в узкую щель, и, разворачиваясь к выходу, он наконец произнес: “Нигде и никогда”… Даже не начав как следует обыска, он вышел из барака и скрылся в заснеженной зоне.

Какое-то время я стоял неподвижно, пока наконец меня как в прошлый раз не прорвало. Правда, на этот раз себя я берег, и поток моих внутренних негодований обрушился на Мурата: “Кто он такой, в конце концов, что я тут распинаюсь перед ним. Да у него порода ментовская, ему принципиально не дано понимать теплоту человеческих отношений. Подумаешь, руку ему сломали… а сам то он сколько людей переломал? Или мы не люди для него вовсе? Он человек, а мы – нет… Сидел бы в юрте своей, да чувствовал себя хозяином степей. Нет же, власти над людьми захотел. А люди это не верблюды… Поделом своё получил. Не о чем с такими разговаривать. Никогда не поймут они русского языка…” Вот в таком примерно настроении я пребывал какое-то время. Скажу сразу, злость быстро сменилось первоначальным чувством ликования, победой над повергнутым врагом.

Теперь я понимаю, что это было своеобразной компенсацией за мои неудачные тогда попытки примирения с собственным Эго. Все вернулось на своё место. Ни потерь, ни приобретений. В течение следующего месяца я уже совсем забыл о существовании человека по имени Мурат. Главное состояло в том, что он по прежнему “не дышал” в нашу сторону, а все морально-нравственные “тараканы” были навсегда изгнаны из моей головы. Сам туда их запустил, сам же и выгнал. Жирная-прежирная точка с этим Муратом. Дела вертелись, зеки в подвале были довольны, а вместе с ними был доволен жизнью и я.

Часть 10

Был зимний, уральский вечер. Над кочегаркой распространялось огромное облако сжигаемого в котлах топлива. Мороз и запах угля можно уверенно назвать симбиозом. Это особый запах, знакомый, пожалуй, каждому россиянину, и напоминающий жителям больших городов об отсутствии привычных благ цивилизации. Его не спутать ни с чем другим. Вдыхая его полной грудью, я с двумя “быстрыми на ногу” молодыми помощниками стоял на треугольном пятачке внутреннего дворика котельной, и подняв голову кричал нервно-суетящемуся часовому: “Сильнее разматывай, и отверни прожектор влево, зацепишь ведь сейчас, придурок!” Солдат, рискуя слететь с вышки, бросал рюкзаки, и мои пацаны ловили их часто на лету. Расторопно складывали в одном месте, и опять ловили, ловили, ловили… То, что не долетало, доставали пожарными баграми, стараясь не задеть сигнальные провода. Дело было привычным, и продвигалось отлаженными до мелочей действиями. Обычно весь процесс занимал всего несколько минут. Вот и на этот раз все прошло споро и без сучков.

Ближе к полночи, дождавшись успешного возвращения “десанта”, я, наконец, отправился на промзону. Игорь еще не спал, и после краткого “бухгалтерского” отчета мы еще немного поболтали. У него накануне родился сын, и я выразил свои искренние поздравления по этому поводу. Игорь был известен всем, и потому, выходя из кабинета Татарина, я поделился новостью о сыне с Жидом. “Отметить надо бы это дело”, – отозвался тот, запирая кабинет, и, подумав немного, продолжил: “Можно в гараж зайти. Там слесаря по просьбе Хозяина отремонтировали “Волгу” каких-то важных “членов” из администрации города. Три недели колдовали над ней. Можно сказать из могилы подняли. Вчера ее забрали двое при галстуках, а сегодня в обед заехали и ящик водки выгрузили. Зайдем?” – Жид смотрел на меня, лукаво скаля свои золотые коронки . “Думаешь еще не выжрали?” – улыбнулся я в ответ. Сквозь ржавые остовы того хлама, что когда-то называлось автомобилями, мы пробрались к гаражу местного автосервиса. Внутри находилось пятеро изрядно пьяных работяг. Все они были по уши в мазуте, и окружающая обстановка говорила о том, что это был их естественный вид. На дне смотровой ямы виднелся ящик с непочатыми бутылками. Штук пять или шесть. Пустая тара по обыкновению сразу же разбивалась молотком, и в углу уже лежала приличная горка осколков стекла. Шуфутинский хрипло пел из динамиков старенького магнитофона. В общем, атмосфера была та еще, и опуская несущественные детали скажу, что завис я в том гараже почти до самого утра.

Ох и крепкие же ребята, эти слесаря! Жид давно уже спал на заднем сиденье стоящего в ремонте “уазика”, когда меня, еле стоящего на ногах провожали до ворот жилой зоны все пятеро “хозяев” вечеринки. Эти чумазые, добрые “морды” были веселы, и собрались провожать меня до самого барака. Я запретил им это, и, растерев лицо снегом, двинулся в дальний угол спящего лагеря. Проходя мимо дежурной части, я машинально поднял голову и сквозь замерзшие окна второго этажа увидел движущиеся внутри тени силуэтов. Обычно смена просыпалась в половине пятого, чтобы через полчаса производить подъем в изоляторе. Я посмотрел на часы. Было только начало четвертого. “Тоже пьют”, – подумал я, и ускорил неровный шаг. Подходя ближе к бараку, я слышал, как заливались лаем сторожевые собаки на запретке в районе котельной. “Смена караула”, – отметил почти на автомате, и, порядком продрогший, нырнул в тепло барака. Там не спали, ожидая меня. Я устало опустился на кровать, и не спешил снимать телогрейку. По жизни непьющему, мне было тяжеловато справляться с непривычным состоянием.

“Бугор” из котельной приходил. Тебя спрашивал. Говорил на вышку зовут” – сказал один из ребят. “Давно?” – поинтересовался я. “Минут сорок, может час назад” – ответил другой. Обычно так поздно меня не вызывали. Да и общак приняли весь еще накануне вечером. Но раз звали, значит, что-то важное. “Пойди, узнай что там” – сказал я одному из пацанов, и наконец начал снимать с себя верхнюю одежду. Парень вернулся очень быстро: “Я сунулся было туда, а там оперов полная кочегарка! Чуть не нарвался на них. Еле свалил”, – пропыхтел он. Возникла пауза. Кто то обронил недоуменно: “Че это они с постелей повскакивали и в зону приперлись…” Теперь я уже окончательно потерял способность к трезвому рассуждению, и повалившись в одежде на кровать успел только сказать: “Всё! Аут…” Меня еще долго мутило и кружило в лабиринтах пьяного забытья, и что-то тревожное вторгалось в мой мозг отдельными фрагментами: силуэты в дежурке…собаки…опера…пока я окончательно не провалился в сон.

Проснулся уже после обеда, и сразу начал проклинать вчерашнюю водку. Состояние было таким, будто все мои внутренние органы сорвались со своих мест, и тяжелой грудой лежат в нижней части живота. Голова раскалывалась, и глаза открыть было невозможно без дикой боли в висках. Первое, что услышал я от своих пацанов, не сразу дошло до меня. “Ночью на “пятаке” вышкарь застрелился. Управы понаехало – в зону выйти невозможно. Говорят, вся вышка мозгами забрызгана”. Я чистил зубы в умывальнике, тупо разглядывая в зеркале свою жалкую физиономию. Ледяная вода несколько притупила головную боль, и мозг постепенно начинал свою работу. “Почему именно на нашей вышке”, – пытался я рассуждать про себя. “Там стояли проверенные и подготовленные солдаты. Неужели Леха поставил новенького, забитого салагу, у которого девушка на гражданке вышла замуж за другого”.

Весь этот день я не выходил из барака. Никакой информации не было, а попытки бесплодных предположений уже порядком всех утомили. Все ждали 17.00, когда рабочий день заканчивался, и руководство расходилось по домам. Тогда, наконец, можно будет подняться в дежурку, и узнать от прапоров все новости. Время медленно приближалось к вечеру, и, выйдя в коридор, я увидел своего начальника отряда, открывающего свой кабинет. Не раздумывая, я зашел за ним следом. Он тоже был уставший от всеобщей тревоги, и с 5 утра находился на ногах. “Говорят, солдатик башку себе разнес”, – начал я без вступлений. “Да нет, не солдатик это был”, – сказал отрядник, и поведал мне то, что я слушал с широко раскрытыми глазами.

Выйдя из кабинета, я прямиком отправился в котельную. Бугор с флегматичным видом сидел за столом, и поглощал вареную картошку с селедкой. “Рассказывай” – сказал я ему жестким тоном. Бугор вытер рот полотенцем, и начал рассказывать: “Опера объяснительную брали, слышал ли кто выстрел. А мы все здесь в это время были. Тут хоть из пушки стреляй, никто ничего не услышит”, – и он кивнул головой в сторону гудящих словно паровозы котлов. “Мне это не интересно”, – прервал я его. “Ты сказал им, что меня ночью звали на вышку?” – при этом я уперся в него взглядом. Будто вдруг осознав нечто важное, Бугор заерзал на стуле и испуганно пролепетал: “Нет-нет, что ты! Никому ничего не говорил…” Я поднес к его носу кулак, и глядя прямо в глаза сказал: “Смотри у меня”. Затем развернулся, и направился по направлению к дежурке, чтобы пообщаться с разговорчивыми прапорами.

Часть 11

Спустя три дня после описанных событий, когда ажиотаж мало по малу улегся, я появился на “пятаке.” Свет прожектора, отражаясь от снега, слепил мне глаза. Я сидел на деревянном ящике, и курил. Факт потери на неопределенное время дорогой мне вышки, меня в этот момент совершенно не волновал. Имея к этому времени уже максимум информации о произошедшем, я хотел побыть наедине со своими мыслями.

А произошло вот что. Уволенный с работы бывший прапорщик по прозвищу Рыжий, поехал с друзьями на охоту, где они удачно подстрелили лося. Разделив мясо, и приехав домой, Рыжий пригласил Мурата обмыть это дело. Когда охотники, изрядно выпив, разъехались по домам, и они с Муратом остались вдвоем, между ними произошел конфликт. Что не смогли поделить два закадычных друга, теперь уже навсегда останется тайной. Явным остаются лишь факты. Во время драки пьяный Мурат ударил Рыжего кухонным ножом, и попал прямо в сердце. Рыжий умер почти сразу. Это было часов в 10 вечера. Поздней ночью, придя в себя, и осознав, что произошло, Мурат пришел к себе домой, надел форму и отправился к зоне. Караульный, отлично зная старшего прапорщика, пропустил его на тропу внешнего периметра. Пройдя по нему до угла, к которому с внутренней стороны примыкала котельная, Мурат по лестнице поднялся на вышку, снял с плеча солдата автомат, и сказал ему, чтобы тот уходил. Солдат послушно спустился, и поплелся в караулку. Внизу, во дворике напротив него кочегар вываливал из тележки шлак. Мурат крикнул ему, чтобы он позвал “смотрящего”. Последний тут же кинулся к своему Бугру, а тот, в свою очередь, побежал за мной в барак. Не застав меня на месте, Бугор вышел на “пятак” и сказал Мурату, что меня нет. Разумеется, Бугор не мог узнать знакомое лицо, так как свет прожектора образовывал слепую зону. “Иди, найди его. Срочно нужен”, – сказал ему Мурат. Бугор согласно кивнул, но, вернувшись к себе, больше уже никуда не ходил. Он просто не знал, где меня искать, и сказал своим кочегарам не выходить на “пятак” ближайший час-два. За это время произойдет смена караула, и бегать среди ночи по лагерю уже наверняка не придется.

За это время изгнанный Муратом с вышки часовой дошел до караульного помещения, и рассказал дежурному офицеру о том, что произошло. Тот, быстро оценив ситуацию, поднял по тревоге наряд, с которым и выдвинулся по направлению к объекту. Когда они уже подошли к лестнице, Мурат приставил ствол к подбородку, и нажал спусковой крючок. Сегодня ночная смена в зоне пришла на работу не вполне трезвой. Днем они хоронили Мурата. А я сидел на “пятаке”, курил одну сигарету за другой, вспоминал прошлое и думал о настоящем. Снег вокруг блестел серебром, и только кусочки угля на нем не издавали блеска, и смотрели на меня своими черными, азиатскими глазами.

Опубликовано с любезного разрешения Виталия Лозовского, создателя сайта www.tyurem.net

Вверх