Бурляш Михаил “Рассказы”

 Сказать, что это время оставило определенный след в моей жизни, значит не сказать ничего. Оно просто разорвало её на две неравные части, перевернув всё с ног на голову. Теперешний участок моей жизни полон собеседников, которых выбираю не я, которых сама Судьба приводит в мою камеру. Истории некоторых из них настолько причудливы, необычны или забавны, что мне хочется их рассказать. Все они произошли с реальными людьми, в реальной обстановке и являются чистой правдой.

 Поскольку пишу я прямо из-за решетки, у меня не всегда есть возможность размещать мои истории сразу целиком.

 За это я заранее приношу Вам свои извинения.

 

Два письма

…В один и тот же декабрьский день, где-то накануне Нового года, когда немногие оставшиеся романтики посылают друг другу нарядные красочные открытки с новогодними пожеланиями, к почтовому ящику подошли двое, Он и Она. Каждый из них нёс в руке конверт с письмом.

 Она прежде чем опустить письмо в почтовый ящик ещё раз перечитала адрес на конверте, с лёгким удовлетворением отметив про себя, что все слова и цифры написаны красивым ровным почерком без ошибок и помарок.

 Он на письмо не смотрел, просто торопливо сунул его в узкую щель ящика, поднял воротник и быстро пошёл прочь.

 Её письмо попало на почту только на следующий день, потому что в Борисоглебске выемка корреспонденции производится один раз в день, по утрам.

 Его письмо отправилось в путь уже через пару часов, потому что Питер продвинутый город, и почта там работает оперативно. Всё-таки вторая столица, как никак…

 

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

 “Дорогой Вадик,

 извини, что беспокою тебя… Всё-таки 5 лет прошло, много воды утекло, ты уже наверное почти и не помнишь меня – глупую наивную девчонку, которой когда-то писал нежные письма… Интересно, как ты живёшь сейчас? Впрочем, меня это, конечно, не касается, я лишила себя права интересоваться твоей жизнью. Не знаю, простил ты меня или нет, но мне очень хочется, чтобы простил. За этим собственно и пишу тебе…

 Время от времени мне вспоминается эта история и на меня сразу же обрушивается чувство вины. Ведь всё-таки был у нас целый год нежной переписки! Были совместные планы, надежды, мечты! Помню всё: как обещал забрать меня с собой, когда освободишься, как хотел взять под свою защиту, укрыть от неприятностей и жизненных бурь… А я поступила как предательница. Перед твоим освобождением рассказала про нашу историю сестре. Она меня высмеяла, сказала, что я просто дура, что связалась с зэком, что наша семья никогда не примет уголовника… Я испугалась, посмотрела на наши отношения её циничными глазами и мне показалось, что она права… Знаешь, я ведь была тогда на вокзале. Видела как ты ждёшь меня. Ты был такой бледный, с кругами под глазами, плохо одетый. Сейчас то я понимаю, что ты не мог выглядеть по-другому сразу после освобождения… А тогда подумала “вот стоит уголовник, который писал мне нежные письма под чужую диктовку и неизвестно что у него на уме”.

 Прости меня за то что так и не нашла в себе мужества, чтобы подойти к тебе и хотя бы поговорить. Я искренне сожалею об этом.

 Так получилось, что совсем недавно я встретила человека, которого полюбила. И по какой-то жестокой иронии судьбы он тоже оказался бывшим зэком, оставившим в тюрьме больше десяти лет своей жизни. Я узнала об этом уже после того, как полюбила его. Он замечательный человек, он предназначен мне Судьбой. Но впустив его в своё сердце я одновременно впустила туда и чувство вины. Вины перед тобой. Я больше не думаю, что все зэки пишут нежные письма женщинам под чужую диктовку. Я не думаю, что все, кто сидит или сидел в тюрьме – это конченые люди. Во всяком случае ты был не такой. И от мысли, что моя трусость и слабость могла уничтожить в тебе остатки простых человеческих чувств, перечеркнуть в тебе веру в настоящие отношения между мужчиной и женщиной, не зависящие от обстоятельств и условностей, мне становится больно и страшно. Страшно от того, что я натворила. По настоящему. Прости меня, Вадик. Прости, прошу. Я очень хочу чтобы ты был счастлив. И знаю, что не смогу быть полностью счастливой, если ты не простил меня.

 Алёна”

 

ВТОРОЕ ПИСЬМО

 “Здравствуй, Алёна,

 Странно, что мне вдруг захотелось написать тебе через несколько лет после нашей истории. Если она была, конечно, “наша история”… Иногда вспоминаю о том как мы писали письма друг другу, как я ждал этих маленьких листочков бумаги, сверху донизу исписанных твоим мелким почерком… Для меня это было как дыхание свободы, как весточка счастья из большого светлого мира. А недавно нашел твою фотографию в бумагах. И вспомнил тот ужасный день на вокзале, когда ты не пришла. Сначала думал ты опаздываешь, потом волновался – не случилось ли чего. А когда понял, что ты не придёшь – как будто провалился в чёрную яму, просто перестал видеть и слышать.

 Я не виню тебя, Алена, нет! На самом деле я пишу тебе, чтобы поблагодарить за то, что ты тогда не пришла.

 Наверное мне надо было пройти через все ступени отчаяния, чтобы заслужить настоящее счастье и оценить его. Долгожданная свобода отправила меня в нокаут практически в первый день. Но если бы не этот удар, я бы вряд ли выстоял и вытерпел всё то, что ждало меня впереди – отсутствие работы, жестокость родных, безденежье, непонимание, одиночество. Да я и не выстоял. Через два месяца после освобождения поехал за город, к морю – хотел вскрыть себе вены и утопиться, дурак. И почти осуществил задуманное. Меня спасла женщина. Студентка-художница, которая писала пейзаж неподалёку. Она перевязала мне изрезанные руки куском своей туники и проговорила со мной несколько часов, не выпуская моей руки ни на минуту. Эта женщина сейчас моя жена. И если бы ты пришла тогда ко мне на встречу, я никогда бы её не встретил, и никогда бы не узнал, на что похоже настоящее счастье.

 Моя история со счастливым концом. Я благодарен за это Богу, Судьбе, и тебе, Алена.

 Желаю тебе большого счастья, пусть Бог хранит тебя!

 Вадим”.

 

 Несколько дней письма путешествовали по российским просторам, тряслись и покачивались, двигаясь навстречу друг другу в ящиках с почтой, в синих грузовиках с логотипом “почта России”, в почтовых вагонах.

 В один из дней своего путешествия, практически в канун Новогодней ночи, они встретились – неподалеку от подмосковной станции Ожерелье, где поезда, в которых они ехали, на курьерской скорости промчались друг мимо друга.

 Благополучно миновав Ожерелье два письма начали удаляться друг от друга, и больше уже никогда не встречались.

 

Меняла

…Витька был уже вполне преуспевающим уличным менялой, когда ему приспичило стать виртуозом своего дела. Он вдруг понял, что для полноты счастья ему недостаточно хорошего навара, что уважение «коллег по цеху» приелось, а ежедневные дежурства «на точке» превратились в скучную обязаловку. А ведь Витька сам по себе был затейник, парень, как говорится, «с огоньком», со склонностью к выдумкам и внешним эффектам.

Помимо своей «обменной» коммерции он был занят тем, что учился в институте, на факультете информационных технологий – хотел стать компьютерным гением. Вообще вся эта история произошла в начале девяностых, когда компьютеры и интернет только-только начинали входить в нашу жизнь и привлекали не столько своими прикладными возможностями, сколько потенциалом причастности ко всемогущей виртуальности будущего. Витька не мог не клюнуть на такую приманку, к тому же он всегда любил высоко технологичные гаджеты, и видел свою будущую профессию связанной только с электроникой.

 Ну а в менялы пошёл исключительно ради заработка, ибо потребности у полного энергии симпатичного парня, весьма популярного у прекрасной половины человечества, были явно не студенческие.

Так вот, оттачивать меняльное мастерство Витька начал с помощью пальцев – решил научиться считать деньги. Причем, в буквальном смысле слова. Не просто перекладывать купюры из руки в руку, не просто слюнявить пальцы и сдвигать бумажки одну за другой в пачке, а считать красиво, виртуозно, завораживающе, а главное быстро и точно.

 Тогда ещё не было счетчиков для банкнот – ну, разве что в каком-нибудь денежном хранилище Центробанка – однако Витька каким-то иррациональным чутьём угадал, что такие машинки рано или поздно понадобятся. И скорее рано, чем поздно, потому что денежной наличности у населения становится всё больше и больше, как и людей, которые никогда точно не знают, сколько бабла распихано у них по карманам, портмоне, портфелям, барсеткам, кейсам и бардачкам…

Как бы то ни было, пока идея создания такой машинки крутилась в Витькиной голове, его руки тоже не теряли времени даром. Он стер до дыр кассету с фильмом, в котором крупные криминальные воротилы пересчитывают груду свеже-украденных денег, но освоил-таки пару эффектных приемчиков. Он стал завсегдатаем выступлений Акопяна, он проштудировал самоучитель фокусов, он научился сворачивать японских журавликов из бумажной десятки пальцами одной руки… А главное – он научился пересчитывать пачку из ста купюр за 15 секунд. Это был безусловный рекорд!

 При этом Витька был тщеславен и жаждал восхищения. И не только от барышень. Все его умело развитые таланты и отточенные навыки были неоднократно продемонстрированы знакомым барыгам, крышующим «точку» ментам, однокурсникам в институте, интересующимся девушкам и даже кое-кому из постоянных клиентов. Надо отдать ему должное: с деньгами Витька управлялся красиво. Жаль, не было тогда ещё разных шоу типа «Миллион за талант» – у него были все шансы стать победителем и звездой оригинального жанра. Поражало даже не то, как мастерски он тасовал купюры, а то, с какой скоростью он это делал. А главное – он мгновенно пересчитывал практически любые суммы денег, и всегда точно.

Однажды Витька даже выиграл ящик пива на спор. Проставляться пришлось одному мажору с факультета механизации, который принёс пачку стольников и секундомер для документальной фиксации результатов спора. Витька пересчитал купюры за 7 секунд, безошибочно. После этой истории он стал героем курса, поскольку выигранное на спор пиво, пили все. Щедрая была натура у Витьки, в общем.

Конечно, всё это были не того уровня слава и признание, о которых мечтал Витька. Хотелось ему как-то “профессионально” блеснуть, настоящие деньги в руках подержать, так сказать. И такой случай представился.

 Однажды к нему “на точке” подошли два серьезных чела, которые с одним видным местным воротилой дела крутили. Шепнули сразу, от кого они. У Витьки аж дыханье перехватило. Ну и вот значит говорят они ему: “Дело есть, Витёк, серьезное. Через три дня у нас стрелка одна важная, большие деньги надо будет пересчитать. И причем быстро пересчитать, прямо на месте. “Папе” про твои таланты доложили, он одобрил. Поедешь с нами – заработаешь за пару часов столько, сколько тут за месяц берёшь…”

Ну и Витька разумеется согласился.

А накануне этого самого дня, практически накануне Витькиного звёздного часа, его группе объявили о проведении коллоквиума по мат.анализу. Профессор с факультета математики вдруг засобирался на какой-то международный симпозиум и перенёс заранее запланированный коллоквиум на неделю раньше – на день, когда Витька собирался реально блеснуть в качестве профессионального счетчика купюр.

 А надо сказать отношения у Витьки с математикой были натянутые. Вернее даже не с самой математикой, а с этим неугомонным и въедливым профессором. Так получилось, что на одном из первых семинаров Витька позволил себе одну смелую шуточку, и профессору она не понравилась. Инцидент усугубили Витькины прогулы и он автоматом попал в личный чёрный список профессора, вернее даже возглавил его.

 И вот этот самый профессор не поленился и лично зашел в аудиторию, чтобы объявить о переносе занятия. Сделав внушительное объявление он обвёл взглядом студентов, задержал свой взгляд на Витьке и добавил для всех, а фактически для нашего нерадивого студента:

 - Явка строго обязательна. Поскольку я уезжаю на три недели, у меня не будет возможности уделить вам достаточно внимания перед сессией, поэтому у тех кто придет и будет активно участвовать есть уникальная возможность получить зачет по итогам завтрашнего коллоквиума…

Сказать что Витька был в смятении, значит не иметь ни малейшего представления о том, какая жаркая полемика шла у него в голове. Само собой, ему ужасно хотелось попасть на завтрашнюю “стрелку” – он уже предвкушал миг своей славы, представляя как ему передают кейс набитый тугими пачками денег и он зарывается в эти пачки своими натренированными пальцами… Никогда ещё он не держал в руках целый чемодан денег, и мысль о том, что его мечта уплывает из рук из-за какого-то идиотского коллоквиума выводила его из себя.

 Однако и упустить возможность получить зачет по ненавистному мат.анализу было равносильно самоубийству. Профессор бы этого не простил. А Витька был серьёзно настроен в плане образования, и перспектива завалить сессию по профилирующему предмету ему совсем не улыбалась.

В нелёгких думках прошёл весь вечер. В итоге Витька набрал номер одного из деляг и проклиная про себя “хренову математику” промямлил в трубку, что никак не сможет завтра составить компанию.

 - Ну и дурила же ты, – ответил деляга равнодушно,- “папа”таких трухлявых не любит… Зря, зря отказываешься, такие бабки на дороге не валяются. Ну ладно, хозяин – барин, возьмём Сёмку-щелкуна с напарником и Гарика Толстого со Слободы. Денег то – несколько мешков будет, Витёк, ты один всё равно бы не справился…

Витька грыз себе локти и чуть не плакал. Знал он и Сёмку, и напарника его сопливого, и Гарика Толстого. Всё это были менялы – первые двое с рынка, последний – с автовокзала. Обычные пацаны, денег через себя много, конечно, пропустили – а Гарик, так тот даже в банке полгода проработал кассиром. Но до Витьки им всем было далеко. И вот они едут на реально крутую встречу, где смогут сладострастно потискать чужое бабло, а он, Витька, вместо того, чтобы понтоваться там с ними, будет париться на семинаре у ехидного профессора. Почему? За что? Что за странная несправедливая накладка?! Судьба явно отвернулась от меня, думал Витька. И ему казалось, что всё его нафантазированное будущее финансового гения и олигарха стало угасать и покрываться туманом, превращая его образ в образ “ботаника”-неудачника…

…Конечно, назавтра он был на коллоквиуме. Злобный, раздраженный, но серьёзный и участвующий. Запретив себе думать об упущенной возможности, он предлагал решения, задавал вопросы, высказывал предположения и всячески участвовал в дискуссиях и обсуждениях. Профессор был весьма доволен. И даже соизволил пожать Витьке руку, расписываясь в его зачётке. Витьке же хотелось рвать и метать…

 Вечером этого дня, участвуя в обмывании первого зачета грядущей сессии с приятелями-студентами он даже позволил себе выпить лишнего, из-за чего чуть было не попал в вытрезвитель, добираясь домой на полусогнутых.

А на следующий день, не успев ещё как следует протрезветь, Витька узнал, что со вчерашней “стрелки”, которую он пропустил из-за внепланового коллоквиума, живым не вернулся никто. Ни Сёмка-щелкун, ни его напарник, ни Толстый Гарик, ни “папа” с его делягами…

 Их всех положили прямо там, в небольшом загородном ресторане, где они встречались с какими-то заезжими фраерами. Под огонь попали ещё четыре случайных посетителя, две официантки, администратор, швейцар и два охранника ресторана. В живых остались только работники кухни, которые даже не слышали выстрелов…

Наплевав на ещё ощутимое похмелье и своё атеистическое воспитание Витька вышел из дома и пошёл в церковь, где впервые в жизни помолился, воздав Господу Богу искреннюю благодарность. И ещё он поставил первую в своей жизни свечку.

За здравие неугомонного, въедливого и ехидного профессора математики.

Кровавая береза

Березка росла в небольшой роще между двумя деревнями. Её облюбовали местные молодожёны – каждый раз, когда в одной из деревень гуляли свадьбу, нарядный кортеж с шариками, бантами и куклами после сельсовета обязательно заезжал в рощу, где возле берёзки открывали шампанское, стреляя пробками по скачущим с ветки на ветку белкам. После торжественного распития праздничной шипучки под шутки-прибаутки друзей и родственников жених и невеста привязывали цветные ленточки к веткам берёзы, стараясь, чтобы эти яркие клочки были связаны между собой хотя бы одним узлом.

 Берёзка была тонкая, высокая, красивая, белой вертикалью выделявшаяся на фоне серо-зелёной массы осин, тополей и сосен. Кто-то говорил, что её посадил вернувшийся с фронта офицер, в память о погибшей во время войны возлюбленной, но так это или нет, наверняка никто не знал.

Именно под этой берёзкой Шурка назначал свидания Валюше.

 Когда в небольшой аккуратный домик на окраине соседней деревни въехали Валины родители, Шурик заканчивал восьмой класс. Школа была единственной на ближайшие семь или восемь деревень, но учеников в ней можно было пересчитать по пальцам. Поэтому появление новенькой – весёлой смешливой Валентины заметили все, в том числе и Шурка. Она училась на год младше, в одном классе с его братом, и их дружба началась уже на второй день её пребывания в школе.

 Он подошел к ней на перемене и спросил:

 - Тебя Валькой зовут? А я Шурка, Колькин брат. Хочешь вечером на мопеде покататься?

 Симпатичная кареглазая девчонка с тугой косичкой посмотрела на него изучающе и ответила:

 - Ну, если шлем дашь, то хочу…

До конца учебного года они так сдружились, что в обеих деревнях их прозвали «бандой»: Шурка, Колька и Валентина везде появлялись втроём. Вместе ходили на озеро рыбачить, вместе катались на мопеде Колькиного и Шуркиного отца, вместе ходили воровать горох на колхозное поле, вместе по вечерам распивали чаи дома у Валиных родителей, вместе купались в местной речушке.

 Осенью Шурка уехал в город учиться на тракториста, а Валентина и Коля остались учиться в школе. Без Шурика дружба между ними как-то не клеилась. Он писал Валентине письма, приезжал на выходные, а однажды родители отпустили её с ним в город, где они провели два чудесных дня. В первый день они гуляли по чистым красивым, он угощал её мороженым и газировкой. Ночь Валя прокантовалась у троюродной тётки, а утром второго дня они пошли в городской парк, где играл духовой оркестр и продавали петушков на палочке. Ближе к вечеру Шурка проводил Валю на автобус и там, на автобусной станции они впервые поцеловались.

 Когда Шурка вернулся из города с «корочками» всем уже было ясно, что они «тили-тили тесто – жених и невеста». Сначала местная детвора поддразнивала их, потом отстала. Берёзка стала «их местом» – там они назначали друг другу свидания, там сидели в тёплые летние дни на брёвнышке, болтали и грызли семечки, там обнимались и целовались невидимые чужому взгляду, там же спорили и ссорились. Ссоры возникали всегда только по одному поводу: Валя хотела уехать в город, чтобы учиться в медучилище. Шурка в принципе против учёбы не возражал, но осенью его должны были забрать в армию и мысль о том, что пока он служит, его невеста будет околачиваться в городе, где на каждом шагу одни соблазны, выводила его из себя.

 Впрочем, ссоры всегда заканчивались одинаково. Валька начинала шутить и подлизываться, затевала шуточную игру в «медсестру и раненого», в итоге он с ней соглашался, и всё заканчивалось поцелуями и нежностями.

Осенью она поступила в училище, а ему пришла повестка из военкомата. Проводы в армию устроили в один из сентябрьских выходных. Валя сидела рядом с Шуркой, и он с непонятной внутренней тревогой отмечал в ней неуловимые перемены: косынка на груди повязана как-то по-новому, ресницы на глазах накрашены, волосы слегка подкручены, на ногтях бледно-алый лак.

 Над столом как мячик от пинг-понга туда-сюда летали шутки-прибаутки, молодежь смеялалсь и подбадривала Шурика. Валя, необычайно хорошенькая в светлом кримпленовом платье в горошек, обеими руками обнимала его и то и дело прижималась пушистым затылком к его предплечью, а он опрокидывал рюмки с водкой одна за другой, постепенно погружаясь в тяжёлый хмель.

 Гости долго не расходились. И под гармошку танцевали, и импровизированную дискотеку по дворе затевали, и ещё Колька под гитару пел, красиво пел, братишка… Было уже далеко за полночь когда Валя засобиралась домой. Шурка вызвался провожать – а как иначе, жених он или нет, его в армию провожают или соседа? Колька вызвался пойти вместе с ними, но и Шура и Валя в один голос отказались. Хотелось им вдвоем побыть в эту прощальную ночь… Однако младший брат не отставал:

 - Шур, у нас тут городские на базе отдыхают, недалеко, вдруг пристанут, а ты подпил всё-таки… Давай проведу вас с Валей…, – настойчиво упрашивал он.

 - Коля! Ты хоть и брат мне, а по морде дам, если не отстанешь, – огрызнулся Шурка, – а городских я не боюсь, нашел кем пугать. Я с собой ружьё батино возьму, пусть только попробуют сунуться…

 Они шли по осенней роще, держась за руки, и разговаривали в полголоса. Вернее говорила только Валя, а Шурка слушал. Девушка рассказывала о том, как обустроилась в городе, о подружках по общежитию, о преподавателях и занятиях в училище, но Шурка почти не слушал, потому что в данный момент его интересовало совсем другое. Не замечая его напряжения, девушка щебетала не переставая.

 У заветной березки сделали остановку. Шурку пошатывало от выпитого, а Вале хотелось перевести дыхание. Воспользовавшись тем, что она наконец-то замолчала, Шурка кашлянул и спросил, наконец, о том, что его мучило последнее время.

 - Валь… А ты меня ждать-то будешь?

 Валя посмотрела на него слегка удивлённо и рассмеялась. От выпитой на проводах наливки она раскраснелась и была как-то особенно хороша.

 - Ой, Шурка, ну что ты как маленький? Будешь ждать – не будешь ждать… Я что, на остановке что ли стою? Не знаю я, там видно будет, чего зря обещания раздавать-то!

 И она снова засмеялась и шаловливо взъерошила его чуб рукой.

 Шурка почувствовал, как у него закипает кровь. Он оттолкнул шаловливую руку, сдёрнул с плеча ружьё и наставил на Валентину:

 - Ах так! Ах ты так!.. Ну-ка становись к берёзе!

 Валя, не переставая смеяться, подошла к берёзе, прислонилась к ней спиной и посмотрела Шурке в глаза. Его лица не было толком видно в темноте и ей показалось, что он улыбается.

 - Шурка, ну хватит дурить, ну что за хулиганство! Не пугай меня, я тебя не боюсь! – и она снова засмеялась, беззаботно и без тени испуга. Ведь это был Шурка, её Шурка, который три года ходил за ней хвостиком, и давно уже был совершенно ручным. Его внезапная ярость смешила и забавляла её.

 - Я тебя последний раз спрашиваю, Валентина, – сказал Шурка, как-то странно растягивая слова, – будешь меня ждать или нет. Отвечай!

 И он взвёл курок.

 - Шур, ну хватит уже пугать меня. Ты такой смешной с этим ружьём – ну прямо подпасок с огурцом – Валя задыхалась от смеха. – Ну, буду я тебя ждать, буду, конечно! …Если никто другой ухаживать не станет! А если кто станет – то это уже как получится, Шур, уж не обессудь… Ты же понимаешь, кто ближе к телу, того и целую смело!

 И Валя снова засмеялась, такой удачной ей показалась её шутка.

 - Ах так! Ах ты …вот так, значит!!!

 Шурку накрыло мутной отвратительно вязкой волной ярости. В одну секунду – даже не успев отдать себе отчёта в своих действиях – он надавил на курок, отправив смертельный залп в сторону березки, прямо туда, где светлым пятном на фоне тёмной рощи выделялось Валино платьице в белый горошек. Последнее, что она увидела, перед тем как умереть, была яркая вспышка выстрела.

…Я встретил Шурку через сорок лет после этой истории. Он так и остался для всех Шуркой, не обзаведясь ни полным именем, ни отчеством, ни семьёй. За убийство Валентины он получил 12 лет, и с тех пор вся его жизнь стала чередой преступлений и отсидок. К моменту нашей встречи он превратился в невзрачного потерянного старика с пустым потухшим взглядом. И думается мне, что тем далёким сентябрьским вечером его случайный роковой выстрел убил двоих. Смешливую захмелевшую девчонку и его самого – влюблённого парня с живой трепетной душой.

 

Без права на любовь

…Суд состоялся только через десять месяцев. Дело было сложное, запутанное, с большим количеством подсудимых, следствие виляло и разматывалось, как укатившийся не пойми куда клубок ниток. Поэтому никто не удивился, когда дело отправили на доследование.

 Подсудимые – а всего их было восемнадцать – потихоньку привыкали к новым условиям жизни, обрастали знаниями о тюремной жизни, адаптировались. За десять месяцев следствия и месяц суда из пятнадцати женатых холостыми стали двенадцать. Трое счастливчиков, которых не бросили жёны, отчаянно цеплялись за любую возможность снизить свою роль в рассматриваемом деле, все остальные практически опустили руки.

Все, кроме Александра. Александра, Саньки, Сашки, Шурика, Сан Саныча, или просто Алекса – как звала его братва. Его жена продержалась дольше всех – десять месяцев – носила передачи, встречалась с адвокатом, поддерживала мать, писала ободряющие письма.

 Когда же после первого суда стало ясно, что Алексу судя по всему светит пожизненное, прекрасная Елена всплакнула, поистерила неделю-другую, и не сказав последнего «прости», тихонечко подала на развод.

 Если Алекс и переживал, то этого не увидел никто. Железобетонный генератор идей, а по выводам следствия ещё и организатор банды, вёл себя как и раньше: с сонным спокойствием и напускным безразличием. Умеренно сотрудничал со следствием, давал показания, почти не глядя подписывал протоколы допросов. По утрам делал зарядку, днем размышлял о чем-то, по вечерам веселил сокамерников шутками-прибаутками. И так изо дня в день.

 Всё изменилось, когда вместо старого адвоката, нанятого бывшей уже женой, к нему пришла женщина-юрист, назначенная судом. Звали её Татьяна Александровна, и была она невысокая спортивная дама лет 30-ти, с короткой мальчишеской стрижкой и пронзительными синими глазами. Их первая встреча настолько врезалась в память Алексу, что о ней стоит упомянуть отдельно…

- Давайте знакомиться, – сказала симпатичная адвокатша и протянула Алексу руку. 

 Этот простой жест, естественный для мужчины, почему-то ошеломил Алекса и он на секунду замешкался, прежде чем подать руку в ответ. Её пожатие было не по-женски сильным и уверенным. Он с внезапным стыдом подумал, что уже два дня не брился.

 - Меня назначили для Вашей защиты, и я собираюсь Вас защищать, – она выделила интонацией последнее слово. – С материалами дела я почти ознакомилась, но у меня остались кое-какие вопросы лично к Вам.

 Сев на стул напротив Алекса, Татьяна Александровна наклонилась над своим необъятным журналом-еженедельником и перешла к делу. На ней был шерстяной брючный костюм серого цвета со строгим пиджаком, но когда она наклонялась, в вырезе розовой блузки, надетой под пиджак, угадывалась уютная ложбинка груди.

 Он смотрел на неё и чувствовал, как в душе разливается спокойствие. Как будто в сердце мерно и умиротворяющее затикали домашние ходики. И это была не просто близость симпатичной женщины, которая как-то раззадоривала и одновременно размягчала после долгих месяцев переживаний и отсутствия женского общества. От неё исходила какая-то неуловимая волна спокойной уверенности и симпатии. «Как будто сердце дома», – подумал Алекс и попытался сосредоточиться на том, что говорила Татьяна.

 Прощаясь, она снова протянула ему ладонь для рукопожатия и спросила не принести ли чего на следующую встречу – сигарет, например, или шоколадку. Он с удивлением подумал, что она первая женщина, которой он пожимает руку, вот так просто, почти по-приятельски, и вдруг ему захотелось удержать эту руку в своей как можно дольше. На какое-то мгновение он даже забыл, где находится…

С этого дня жизнь Алекса неуловимо изменилась.

 Во-первых, он всегда теперь был гладко выбрит. Во-вторых, круговорот мрачных мыслей в его голове как-то поутих, уступив место робким размышлениям о том, что может у него ещё есть хоть какой-то шанс на нормальное человеческое будущее. Ну и в третьих, симпатичная адвокатша с мужским рукопожатием как-то медленно, но верно заняла в его мыслях центровое место.

 Не сразу, совсем не сразу он понял, в чем дело. А когда понял, испугался. Пожалуй, даже сильнее, чем когда его скрутили в офисе омоновцы и стало ясно, что преступная пирамида накрылась, а вместе с ней и свобода, и наполеоновские планы.

 ОН ВЛЮБИЛСЯ. Эта простая мысль не укладывалась в голове. Ей было там реально тесно. Влюбился! Да, обычное явление, миллионы людей ежедневно влюбляются в этом подлунном мире. Но только не в тюрьме, не на пороге пожизненного заключения и не в адвоката, которого государство, намеревающееся засадить тебя на полную катушку, прислало тебя же и защищать…

Не смотря на всю шокирующую безнадежность сделанного им открытия, Алекс заметно повеселел. Он всё больше шутил, вслух подбадривал сокамерников шутками-прибаутками, а про себя придумывал разные комплименты для Татьяны, некоторые из которых он даже несмело озвучивал на их встречах, почти ежедневных. Встречи становились всё теплее, а приветственно-прощальные рукопожатия всё дольше. И вот, спустя три месяца после первого знакомства, Алекс – ещё не веря в такую невероятную возможность – вдруг понял, что его чувства взаимны. А произошло это так.

Стояла глубокая осень. Единственной возможностью подышать воздухом были ежедневые получасовые прогулки по тесному дворику СИЗО. После встречи с Татьяной Алекс стал выходить во дворик ежедневно. На прогулках он отжимался, прыгал, приседал – хотелось вернуть былую физическую форму. И видимо вспотев на одной из таких вылазок, подхватил простуду, да такую, что уже через три дня загремел в тюремный лазарет с воспалением лёгких. Встречи с адвокатом временно приостановились. Когда наконец-то его вернули в обычную камеру, ОНА пришла на следующий же день.

 Этот день и стал началом их любви. Теперь уже взаимной.

Она была взволнована, а её приветственное рукопожатее показалось ему дольше и сильнее обычного. Прежде чем приступить к работе с делом, она расспросила его о самочувствии, задав целую кучу неотносящихся к делу вопросов. На его робкое “Я думал, Вы придете в санчасть…” она ответила, что несколько раз пыталась придти, но администрация отказывала ей под надуманными предлогами. Тюремный лазарет не то место, куда любят пускать посторонних…

 Слова были обычными, нейтральными, но она смотрела на него с такой нежной радостью, что у него вдруг ёкнуло сердце. “Она тоже любит меня, любит!” – пронеслась в голове неслыханно наглая, обжигающая мысль.

 Через окно-зеркало на них смотрело несколько пар чужих равнодушных глаз. Разговоры не должны были прослушивать, но стопроцентной гарантии не было.

 Был только один способ проверить, не обманулся ли он в своих чувствах.

 -Татьяна Александровна, у Вас есть чистый лист бумаги? Я тут пока болел, составил обращение одно…мне бы записать, пока не забыл…

 Она развернула к нему свой огромный журнал для записей, дала ручку и сказала:

 “Пишите прямо здесь, Саша”. И это “Саша”, впервые произнесенное ею, ещё раз заставило сердце вздрогнуть.

 Он взял ручку и написал первую строчку

 “Я вдруг проснулся средь тюремного кошмара…”

Она пришла домой только вечером. Поцеловала мужа дежурным поцелуем, поставила чайник и достала свои бумаги. Рукам не терпелось открыть ежедневник, поскорее прочитать, что же написал ей Саша, который вот уже несколько месяцев занимал её мысли гораздо сильнее, чем может подзащитный занимать мысли своего адвоката.

 Однако она медлила. Заставляла себя терпеть. Вышла на балкон, медленно раскурила сигарету, полюбовалась на вечерний город.

 - Танюша, чайник кипит! – крикнул из комнаты муж.

 - Да, да, иду, – ответила она машинально и вернулась на кухню.

 Насыпала в чашку кофе, залила кипятком, вдохнула горячий аромат.

 И только после этого открыла страницу, исписанную ЕГО подчерком.

 Это было стихотворение.

 Она ещё раз глубоко вздохнула и начала читать.

Я вдруг проснулся средь тюремного кошмара…

Луна светила сквозь решётку мне

 Юлой вращались мысли – эту кару

 Бог неспроста послал на долю мне.

 Летал по жизни гоночной машинкой…

 Юдоль земную представлял пушинкой…

Теперь всё по-другому: дни и ночи

 Едва ползут, засовами скрипя,

 Бредут по кругу, душу мне мороча,

 Я как во сне – не чувствую себя.

Такое чувство, будто среди ночи

 Алеет моё сердце как костёр

 Наверно, в жизнь оно прорваться хочет,

 Ярлык с меня сорвать позорный «вор»!…

“Хорошее стихотворение”, – подумала Татьяна. “Но почему он написал его мне? Что он хотел им сказать? Что жалеет о том, что попал в тюрьму? Что раскаивается, страдает? Но ведь это и так понятно… Я что-то пропустила”.

 Она перечитала стихотворение ещё раз, потом ещё. И вдруг её пронзило как током! Заглавные буквы, с которых начинались строчки, прочитанные сверху вниз ясно складывались в слова, придавая стихотворению совсем другой смысл. Да, оно было о тоске лишенного свободы человека, о позднем раскаянии и сожалении об упущенном… Но ещё оно было о его чувствах к ней! “Я люблю тебя Таня!” – оглушительно кричали ей заглавные буквы и она теперь видела это совершенно отчётливо.

Как описать то, что было дальше? Как рассказать о немыслимом сумасшествии двух взрослых людей, вдруг оказавшихся втянутыми в воронку настоящего чувства? Как выразить обычными словами их эмоции, поток которых не могли остановить ни решётки, ни противоречивый статус «защитник-подследственный», ни явная безнадёжность их положения?

 Она видела в нём красивого, дерзкого, умного мужчину – сильного, но запутавшегося и дрогнувшего под прессом навалившихся на него обстоятельств.

 Он видел в ней трогательную тонко чувствующую женщину, одевшуюся в адвокатские доспехи, чтобы спрятать свою слабость и уязвимость под униформой силы и уверенности.

 Она читала в его глазах невероятную нежность, желание обнять её и спрятать от всех, и её сердце застывало в отчаянии, потому что она пыталась найти хоть какую-то лазейку в материалах дела, чтобы смягчить его будущее, и не находила – ему светило пожизненное заключение.

 Он научился разглядывать в умело подкрашенных глазах следы ночных слез и бессонницы, и ещё научился читать по губам те слова, которые она ему беззвучно шептала при встрече «доброе утро, милый», «я скучала по тебе, очень», «саша, сашенька»…

 Отношения осложнялись тем, что они встречались только в адвокатской комнате, которая просматривалась, и, скорее всего, ещё и прослушивалась. Как-то проявлять свои чувства было категорически нельзя. И эти внешне тщательно подавляемые чувства бушевали и сжигали их изнутри, заполняя душу болью и каким-то горьким счастьем.

 Они писали друг другу письма, тихонько шептались, склоняясь над материалами дела, и их лёгкие, практически незаметные для постороннего взгляда прикосновения доводили обоих почти до исступления. Каждый раз она приносила ему какие-то мелкие подарочки, то, что можно было взять с собой не вызывая нареканий: маленькие шоколадки, конфеты, пакетики с чаем, яблоки, сигареты…

 Он писал ей стихи, много стихов, почти к каждой встрече. Страстные, исступленные, горячие, искренние. Никогда раньше не подозревал он, что у него есть поэтический дар…

 Через полтора месяца этих сладостно-мучительных отношений им выпала счастливая карта. Коротенькое свидание без свидетелей. Двадцать две минуты наедине, без подслушивающих и подглядывающих…

- Меня на завтра следователь вызывает, – сказал Саша ей накануне, – в прокуратуру повезут…

 - Я знаю, я тоже там буду, – ответила Татьяна, – попрошу, чтобы мне дали возможность переговорить с тобой наедине. Там есть специальные комнаты… Без аппаратуры.

 И она посмотрела на него особенным взглядом.

 Он сразу понял, что взгляд особенный, буквально почувствовал всеми клеточками своего тела, которые как будто разорвались на тысячи маленьких невидимых фейерверков после слова «наедине».

 Следователь вызывал для закрытия дела. Следственные мероприятия были закончены, пора было передавать материалы в суд. Ещё один суд, ещё одна нервотрёпка, ещё одно выворачивание наизнанку. И, скорее всего, приговор, на этот раз окончательный. И он уже не увидит Её так близко. Может быть, вообще никогда уже не увидит…

 Но до этого у них будет свидание. НАЕДИНЕ. Боже, как она это сказала! Ни одна кровинка в лице не дрогнула! Какая женщина! И это «наедине» будет завтра!

 Это была его первая и последняя ночь в СИЗО, во время которой он так и не смог уснуть. Даже в самые худшие и отвратительные дни, когда хотелось наложить на себя руки от роковой безысходности и отвращения к этим стенам, сон всегда являлся к нему утешительным спасением и средством забвения, помогавшим на утро взглянуть на ситуацию чуть-чуть по другому… Но в эту ночь, ночь «накануне», он так и не смог заснуть. Лежал с закрытыми глазами и представлял, как пройдет это их первое и, вполне вероятно, единственное «наедине»…

И вот наступило утро этого особенного дня. С самого начала день пошёл не так.

 Сначала почти на час опоздал конвой. Ещё полчаса было потеряно на оформление передачи подследственных под юрисдикцию прокуратуры. Следующая досадная задержка произошла у здания прокуратуры, где собралось с десяток журналистов, жаждущих поснимать обвиняемых по громкому делу и получить парочку свежих пикантных комментариев. Начальник конвоя минут пятнадцать переговаривался с кем-то по рации, после чего дал водителю команду ехать к другому входу в здание. Всё это время внутри у Алекса клокотал вулкан эмоций, выдаваемых только каплями пота на лбу и едва слышным поскрипыванием зубов.

 …Следователь продержал его почти два часа. За это время были просмотрены документы только по двум эпизодам из шести… Эти два часа показались Алексу вечностью. Было странное ощущение, что время разбухло как напитавшаяся пылью вата и тянется чудовищно, нечеловечески, нереально медленно. В конце концов, следователь сдался и сказал: «На сегодня всё. У Вас ещё будет встреча с Вашим адвокатом. Мы задержались, поэтому более детально вы с ней сможете обсудить материалы следствия в СИЗО». Алексу показалось, что у него с минуты на минуту закипит кровь, настолько невыносимым стало это затянувшееся ожидание.

 Конвойный отвёл его в небольшую пустую комнатку с зарешеченным окном, с одиноким столом посередине и несколькими стульями вокруг. Александр стоял посреди комнаты и ждал, переминаясь с ноги на ногу.

 Ровно через минуту в коридоре послышался приближающийся перестук каблучков. Его сердце мгновенно перестроилось на этот стремительный неровный ритм.

 «Снимите с него наручники», – повелительно сказал такой знакомый, любимый голос. На пороге стояла Татьяна.

 Конвойный снял с Алекса наручники и вышел. Татьяна закрыла дверь на ключ и шагнула к нему навстречу.

 С этой секунды медленное тягучее время вдруг встрепенулось и понеслось как безумное, взрывая мозг, ускоряя сердцебиение до несовместимого с жизнью ритма, ломая стрелки в часах…

Воспоминания о том, что произошло дальше, отложились у Алекса в памяти хаотично и сумбурно, как обрывки какого-то старого фильма. Вот они целуются как безумные, лихорадочно обнимая друг друга… Вот он гладит её обнаженную грудь, сходя с ума от долгожданного ощущения тёплой упругости у него в ладонях… Вот её руки гладят его тело – сильно, быстро, жадно… «Она в любви такая же как в своём рукопожатии» – проносится где-то далеко смутная мысль и всё снова погружается в туман чувственных прикосновений… Вот он жадно целует её, везде, где успевает увидеть полоску загорелой кожи…

 Сколько это продолжалось они не смогли бы сказать. Минуту? Час? День? Вечность? Они не сказали друг другу ни слова, не проронили почти ни звука, любили друг друга молча, не тратя время на ненужные слова, которых уже достаточно было сказано и написано друг другу… Две измученные запретной любовью души встретились и впились друг в друга, танцуя какой-то неподвластный логике танец страсти…

 А между тем в дверь стучали. И уже достаточно долго.

 - Татьяна Александровна, Татьяна Александровна, у вас там всё в порядке? Откройте, уже всех на отправку собрали, больше нет времени…

 Они насилу вернулись в реальность. Cамым трудным было оторваться друг от друга. Но выбора не было. Кое как за несколько секунд приведя в порядок платье, Татьяна повернула ключ в замке, открыла дверь и, отвернувшись от конвойного, сказала в его сторону чужим безжизненным голосом: «Выводите».

 На большее у неё не хватило сил. Она так и стояла спиной к двери, когда он проходил мимо, на мгновение ещё раз погрузившись в дурманящую волну её запаха. Она даже не посмотрела в его сторону. Просто из чувства самосохранения, которое под страхом смерти требовало держать себя в руках.

 Выходя, он бросил взгляд на настенные часы. Они провели вместе 22 минуты. Всего двадцать две! Просто ничто, мгновение, миг…

 И именно этот миг привёл их к катастрофе, разразившейся через два дня. Как знать, не будь этого безумного свидания, этого невероятного по силе взрыва чувственности, возможно, их любовь не привела бы к таким жестоким последствиям…

 Следующая встреча состоялась через два дня, в СИЗО. Она пришла с материалами по двум главным эпизодам, которые составляли основу обвинения. До суда оставался месяц, надо было готовиться, однако обсуждать протоколы не было ни сил, ни желания.

 Они сидели друг напротив друга, склонясь над папкой с документами, и молчали. Он тихонько поглаживал её ладонь, прикрыв её страницей какого-то протокола, она смотрела ему в глаза…

 Несколько вечностей спустя она отняла руку, чтобы уже через секунду вернуть её обратно и вложить в его пальцы записку. «Я написала тебе стихи, впервые в жизни», – сказала она беззвучно, одними губами.

 Он понял и в его сердце запульсировала безграничная нежность, которой не хватало места внутри – она изливалась из глаз, заставляла дрожать руки, растягивала губы в ласкающей мягкой улыбке…

 «Она написала…мне…» – душа ликовала и пела что-то неуловимое, непонятное, невообразимое. Никогда ещё ни одна женщина не писала ему стихи, ни одна из его многочисленных любвей, подружек и жён.

 Когда его уводили из адвокатского кабинета, он был счастлив. По настоящему. Но судьбе было угодно низринуть его в грязную зловонную яму отчаяния именно в эту минуту счастья, именно тогда, когда тюремные стены вокруг него раздвинулись, и его Душа наконец-то осознала невероятную красоту мироздания…

 Милицейская смена, дежурившая в тот день в СИЗО, отличалась особой дотошностью. И надо же было такому случиться, что сержант из этой смены вдруг заметил в руке у Алекса тонко свёрнутую бумажку. А поскольку тот витал в облаках и не был готов к неожиданной агрессии, то даже не успел понять, что произошло. А произошла катастрофа: бумажка оказалась в руках у ловкого сержанта.

 За долю мгновения Алекс осознал возможные последствия и с криком «ах ты, сука!» бросился на парня в форме.

 Его скрутили, не смотря на его бешеное сопротивление, затолкали в карцер и, прежде чем захлопнуть дверь, надавали приличных пинков. Что он чувствовал в тот день, вечер и ночь, нам лучше не знать.

На следующий день Татьяну вызвал к себе председатель коллегии адвокатов, в которой она работала и начал расспрашивать, как продвигаются дела по выстраиванию линии защиты обвиняемого по громкому делу.

 - Вы же понимаете, Татьяна Александровна, дело получило широкий общественный резонанс, уже под три десятка журналистов получили аккредитацию на освещение судебных заседаний… Из любой ерунды они готовы будут раздуть сенсацию, а уж при малейшей оплошности нас просто размажут. Репутация всей нашей коллегии поставлена на карту этим делом, так сказать…

 Татьяна внимательно смотрела на лысоватого юриста с седыми висками, который мерно ходил по кабинету туда-сюда, и не могла понять, к чему он клонит.

 - У нас всё более-менее нормально, ситуация, конечно, у Александра заведомо проигрышная, но думаю, нам с ним удалось найти несколько новых смягчающих обстоятельств, которые я собираюсь огласить на слушании…

 - Что ж, неплохо, – продолжил председатель. – Смягчающие обстоятельства это очень даже неплохо…Только смотря какие… Как Вы, например, считаете, романтическая любовь за решёткой – это смягчающее обстоятельство? А? Мне кажется на каких-нибудь сентиментальных присяжных подобная история вполне могла бы подействовать…

 - Вы это сейчас о чём? – у Татьяны перехватило дыхание.

 - Ну вот хоть об этом… – председатель театрально откашлялся и произнёс с демонстративными сценическими подвываниями:

 «Я грешная сегодня, я шальная,

 Забывшая про стыд и предрассудки,

 И жаждущая страстно той минутки,

 Когда забудусь, твоё тело обнимая…»

- Каково, а?! – продолжил он уже своим обычным голосом. – Просто Петрарка и Лаура, только за тюремными решётками.

 У Татьяны кровь отлила от лица. Комната вокруг куда-то поплыла, в горле пересохло, а кто-то нехороший и злой вонзил прямо в сердце раскалённую иглу. Откуда-то из внешнего мира раздавались бессмысленные слова, никак не желающие складываться в осмысленные фразы:

 - Надеюсь, Вы понимаете, Татьяна Александровна, что Ваше поведение недостойно звания юриста… У Вас только один вариант выйти без потерь из этой истории – положить удостоверение адвоката мне на стол, прямо сегодня… Если же у Вас нет такого желания, я завтра же соберу коллегию адвокатов и мы всем коллективом, все вместе обсудим сильные и слабые стороны Вашего литературного таланта… Вы меня должны благодарить, за то, что я не стал раздувать скандал из всей этой дурно пахнущей истории… У начальника СИЗО прямо руки чесались обнародовать Ваше творение…

Голос говорил что-то ещё, но она уже не слушала. Встала со стула, стараясь двигаться как можно аккуратнее, достала из сумочки адвокатское удостоверение, положила его на краешек стола и медленно вышла из кабинета…

Дальнейшие события гораздо менее интересны, чем наша история. Татьяна покинула коллегию адвокатов, и знакомые надолго потеряли её из виду. Александр от нового защитника отказался и на суде защищал себя сам – иногда не совсем грамотно, иногда слишком эмоционально. Он получил пожизненный срок.

 Про любовную историю адвоката и подзащитного в СИЗО какое-то время ходили разные слухи и истории, одна невероятнее другой, но через пару месяцев они приелись и подзабылись, вытесненные другими тюремными происшествиями и новостями…

…Прошло несколько месяцев. Александр привыкал к жизни в зоне, обживался, обустраивался. Однажды он взял в тюремной библиотеке Библию и всё чаще заглядывал в неё, читая небольшими отрывками. Это чтение помогало ему не свихнуться, в какой-то степени примиряло со страшной правдой, с жизнью без будущего. Ему никто не писал, никто не присылал посылки. Родители давно умерли, жена сбежала ещё после первого суда, друзей никогда и не было настоящих… Ждать весточки было неоткуда.

 Но однажды ему принесли письмо.

 В письме лежал сложенный пополам листок в клеточку, как будто вырванный из школьной тетрадки. А на нём мелким бисерным почерком было написано стихотворение.

…Я грешная сегодня, я шальная,

 Забывшая про стыд и предрассудки,

 И жаждущая страстно той минутки,

 Когда забудусь, твоё тело обнимая

Не те себя навязывали мне

 Я не хочу их, мне чужих не надо!

 Глаза закрою и тебя представлю рядом…

 Любимый, мне плевать, что ты в тюрьме!

Не только с телом – я с душой твоей сольюсь!

 От этого совсем срывает крышу…

 Не говори мне «тише» – пусть услышат!

 Как я люблю тебя! Как жарко отдаюсь!

Решеткам и ментам не запретить

 Тебя хотеть, тебя желать, тебя любить…

Александр посмотрел на конверт, в котором пришло письмо. Конверт был с обратным адресом.

 Но это уже совсем другая история…

 

Письмо из зоны

Наташа была талантливой журналисткой. И, что было гораздо более важно – всеядной. То есть писала практически на любые темы – о прорвавшейся канализации, об экономическом коллапсе, о театральных гастролях, о домашних животных, погоде, природе, киллерах, ценах на бензин, психологии… В общем обо всем, на что поступал заказ редакции.

 Редакция скучать не давала. Последний заказ Наташу изрядно позабавил. Редакторша решила придать пикантности мартовскому номеру и предложила написать о людях, которые ищут себе пару через газетные службы знакомств. Наташа подошла к заданию творчески и, как обычно, с энтузиазмом. Написала два объявления и тиснула в ближайший номер местной жёлтой газетки.

 В первом объявлении было написано буквально следующее: «Состоятельная пышногрудая вдова ищет послушного мальчика, не лишенного интеллекта и чувства юмора». Второе было на порядок скромнее «Симпатичная жизнерадостная девушка ищет доброго честного парня». В обоих объявлениях был указан один и тот же номер почтового ящика, на который буквально через два дня после выхода газеты начали поступать письма. К концу недели был написан блестящий фельетон под названием «От альфонсов до девственников».

 Написано там было буквально следующее.

“От альфонсов до девственников

 В наше время все ищут друг друга и никак не могут найти. Газеты полны объявлений, написанных одиночками для одиночек. Женщины все как одна ищут непьющего и обеспеченного, а мужчины – стройную без м/ж проблем. Опубликовав в газете два объявления и прочитав пришедшие на них отклики, я смогла чётко распределить аудиторию ищущих на несколько групп. Сначала о тех, кто откликнулся на объявление состоятельной вдовы. Их набралось несколько сотен и всех их можно условно разделить на 4 группы: альфонсы, рабы, девственники и таланты.

 К альфонсам я отнесла мужчин разных возрастов и профессий, «клюнувших» на слово «состоятельная». Таких, увы, было больше всех. Некоторые напрямую заявляли о намерении завладеть состоянием, рукой и сердцем вдовы (именно в таком порядке), другие вкрадчиво прикидывались невинными овечками. Вот несколько цитат из их писем:

 «Если Вы ещё и симпатичная, буду ковриком у Ваших ног. Могу быть личным шофером или телохранителем, маленьким персидским котиком или комнатной болонкой…»

 «Я послушный и трудолюбивый, я Вам понравлюсь. Разница в возрасте меня не пугает, живу в общежитии… Пока…»

 «Готов исполнить все твои капризы, первые два сеанса – бесплатно…»

 «Несвободен, но в некоторые дни могу заниматься чем угодно, в том числе и сексом… Хочу учиться, но не хватает финансов».

 «Я послушный, даже очень – в рамках разумного. Вожу автомобили разных марок и размеров, хорошо танцую и готовлю, люблю убираться…»

 В пухлой стопке писем от «рабов» лежали послания от мужчин, введенных в заблуждение словосочетанием «послушный мальчик» и жаждущих выплеснуть на бедную вдову свои мазохистские фантазии. Вот что они писали:

 «Я Наполеон в любви, хоть и не Делон по красоте. Буду рабом, выполняющим все прихоти моей хозяйки! Хочу, чтобы ты стала утопленницей в моём океане любви…»

 «Вы можете делать со мной что угодно, даже ноги об меня вытирать. Мне это только в радость…»

 «Вы пишете, что хотели бы мальчика, послушного раба. Я готов исполнить любые ваши желания! Люблю и умею практически всё. Живу в другом городе, но ради встречи с вами готов приехать, только прикажите, моя госпожа!»

 «Буду вылизывать каждый кусочек твоего тела, мыть тебя в ванной, целовать ноготки на ногах, исполнять любые твои желания… С тебя ответ 100%, с меня шампанское и конфеты, в материальной поддержке не нуждаюсь…»

 «Девственники» выглядели перспективно. Их прельстило слово «мальчик», и в целом это была очень любопытная группа. Судите сами.

 “Учусь в техникуме, люблю эротику с элементами порнографии. Но только хорошей порнографии. Хочу познакомится для удовлетворения твоих интимных желаний. Женщин у меня ещё не было, но, думаю, ты останешься довольна…”

 “Мне идёт 17-й год, я сам девственник, но имею большое желание лишиться девственности с человеком, который имеет большой опыт. Позвонишь мне? Только у меня нет телефона, он есть у друга Саши из среднего подъезда. Если позвонишь ему и скажешь свой номер телефона, он мне сразу передаст…”

 “Я написал вам потому, что вы ищете мальчика, а я как раз мальчик…но надеюсь, это временно…”

 Самая маленькая горстка писем принадлежала “талантам”. Я назвала их так по простой причине: они были немногословны. А краткость, как известно, сестра таланта. Эти письма содержали только номер телефона и имя.

 В сравнении с богатым урожаем писем, собранных “состоятельной вдовой”, ответы на объявление “скромной девушки” были – мало сказать – немногочисленны, их почти не было.

 Фактически их было всего пять. Два письма от пенсионеров, одно – от полузрячего инвалида, и ещё три – от “сидельцев”, которые, судя по их пылким и красноречивым письмам, оказались в местах не столь отдаленных либо совершенно случайно, либо “по роковой ошибке”.

 Вот такие пироги.

 Так стоит ли искать свою половину с помощью газетных объвлений?

 Стоит ли доверять судьбу страницам изданий-однодневок?

 Мой ответ после этой истории – однозначно нет.

 А как поступите Вы – решать только вам”.

Редакторша осталась статьёй довольна, Наталья получила хороший гонорар и даже подарила пару экземпляров статьи со своим автографом одиноким подружкам.

Из редакции поступил новый заказ – взять интервью у одной местной пловчихи, привёзшей в родной город очередную золотую медаль с каких-то международных соревнований. Наташа договорилась о встрече с пловчихой, и пока оставалось немного свободного времени, решила разобрать рабочий стол. В верхнем ящике лежала пухлая пачка мужских писем. Тех самых, которые она так безжалостно цитировала в своей статье. Лениво просматривая конверты она бросала их один за другим в мусорную корзину. Когда в корзину улетело почти две трети писем, она вдруг остановилось.

 У неё в руках был пухлый конвертик – одно из трёх писем “из зоны”, о которых она упомянула с циничным сарказмом, впрочем, как ей казалось, стильно и с юмором. Письмо было от двадцатипятилетнего парня по имени Станислав, и выбрасывать его не хотелось. Чем-то оно понравилось Наталье, чем-то зацепило. Она открыла конверт и ещё раз перечитала страничку, исписанную мелким старательным подчерком.

 Хорошее это было письмо, доброе, тёплое.

 «..Мне почему-то кажется, что вы никакая не вдова, и совсем не состоятельная – писал Станислав, – просто вы не хотите выглядеть слабой, не хотите, чтобы вас жалели. Вот и прячете своё настоящее лицо за придуманными забавными масками… А на самом деле вам одиноко и не хватает близкого человека, который бы понял вас, принял такой, какая вы есть…»

 Наталья вздохнула и оторвалась от письма. «Так все и есть, прямо в точку, Станислав», подумала она.

 Взгляд выхватил ещё несколько строчек из письма, удивительно понятных и близких её чувствам.

 «Вам кажется, что жизнь бьёт ключом, и вы в центре этого ключа, но однажды наступает момент, когда понимаешь, что ты на самом деле совсем один, и можешь рассчитывать только на себя…»

 «Живёшь сам по себе, один, сам себе и друг и подруга, и запрещаешь думать о том, «как всё могло бы быть, если бы…» Но в глубине души всё-равно живёт надежда, что где-то есть человек, который для тебя, и для которого ты! Просто вам ещё не пришло время встретиться. Даже самому себе не признаёшься в том, что надежда эта теплится, живёт, ждёт своего часа…»

 «В сердце накопилось столько нежности, тепла, желания любить, что кажется, хватит на несколько человек. Но отдать это всё хочется только одной, той, что поверит, поймет, примет…»

 О себе Станислав писал немного, но искренне.

 «Срок свой заслужил. Может только не такой длинный. Конечно, пока сидел, понял, каких дров напрасно наломал. Но крест на себе не ставлю, наоборот – хочу жить, по-настоящему, полноценно, радостно – и готов к этому. До освобождения осталось девять месяцев, и больше всего хочется, чтобы «на той стороне» меня ждала…одна единственная, та, которой буду нужен, которой всю свою жизнь к ногам положу…»

 «Как-то высокопарно, – подумала Наталья, оценивая текст взглядом профессионального журналиста – но в целом искренне написано, красиво. Если сам писал, не под копирку, значит, стоящий парень… Эх, даже жалко письмо выбрасывать..,»

 Она покрутилась на стуле, погрызла ручку, не глядя выбросила в корзинку другие оставшиеся письма. Пора было идти на интервью. Письмо Станислава осталось на столе…

 Там оно пролежало ещё целую неделю, ожидая своей участи. В конце концов, Наталья отдала его своей одинокой подруге Наде, с полушутливым пожеланием найти своё счастье. 

…Десять лет спустя блестящий собкор популярного столичного еженедельника Наталья Соболевская приехала в родной город в командировку. Командировка была творческая – одна начинающая поп-группа совершала рекламный гастрольный тур в поддержку нового альбома. В группе солировала юная дочь одного нефтяного магната и тур щедро финансировался. Присутствие журналистов и светских хроникёров оплачивалось по отдельному тарифу, и желания отказаться от приглашения не высказал никто, включая Наталью.

 До концерта была масса времени, и пока группа репетировала и привыкала к сцене, Наталья решила пройтись по родному городу, подышать воздухом юности, так сказать. Побродив часок в одиночестве, она позвонила Наде – единственной подруге, которую хотелось увидеть.

 Встретились в небольшой уютной кофейне, пощебетали, порассказывали друг другу новости. Надя, давно разошедшаяся с мужем, уже пару была счастливой подругой югославского предпринимателя, жившего на две страны: месяц в Югославии, месяц – в России. Наталья, так и не вышедшая замуж, была полностью поглощена карьерой. Уже четыре года она жила в своей квартире в одном из зелёных районов Москвы, легко заводила любовников и так же легко от них избавлялась. Детей у обеих не было. Разговор причудливо касался то приключений прошедшей юности, то текущих дел, то ближайших планов. Наташа уже посматривала на часы – до концерта оставалось чуть меньше двух часов.

 - Ой, слушай, Натка, – вдруг встрепенулась Надя, – меня ж просили тебе привет передать!

 - Кто же? – удивленно спросила Наташа. Общих знакомых у них с Надей вроде бы не было.

 - Да Станислав…

 - Станислав? Кто это?

 - А помнишь, ты мне письмо отдавала – из зоны. Давно уже, лет десять назад?

 - Неет… – Наталья действительно не могла вспомнить ничего подобного. Письмо из зоны? Да откуда бы оно у неё взялось?..

 - Ты дала мне письмо, мол, на, почитай, парень вроде хороший, может, напишешь. А я тогда уже с Виталькой встречаться начала – ну с мужем бывшим. Но письмо мне понравилось, душевное такое. И я отдала его Валюхе – это соседка моя по подъезду. Девчонка хорошая, весёлая такая, только с мужиками ей как-то всегда не везло. То у неё случайный кавалер все деньги выклянчит, то какой-нибудь болтун поматросит и бросит… Доверчивая она какая-то всегда была. Ну вот, отдала я ей твоё письмо, а она парню этому и ответила. Потом поехала к нему в тюрьму на свидание и такой роман у них начался, прямо как в кино…

 По ходу Надиного рассказа Наталья начала припоминать. Да-да, было что-то такое. Писала она однажды статью о том, как через газеты знакомятся. И было там какое-то письмо, которое её чем-то зацепило…

 Надя продолжала щебетать.

 - …В итоге, когда он вышел, они поженились. И ты представляешь, до сих пор живут душа в душу, прямо не надышатся друг на друга! Такой хозяйственный парень оказался, прямо руки золотые. Устроился в строительную фирму бригадиром, зарабатывает неплохо, в квартире ремонт сам сделал, дачу купили в прошлом году. Домик у них там – как игрушка! А главное – дочка у них в этом году в школу пошла, такая девчонка симпатичная, конопатая такая… Он её прямо на руках носит, так любит…

 Надя всё говорила и говорила, но Наталья уже не слушала.

 Она вспомнила!

 Вспомнила это письмо, вспомнила, как её поразило то, что какой-то незнакомый зэк так чётко выразил то, что было у неё на душе. Строчки из его письма внезапно засверкали перед ней огнём, как будто вынырнув откуда-то из закоулков памяти…

 «Вам кажется, что жизнь бьёт ключом, и вы в эпицентре, но однажды наступает момент, когда понимаешь, что ты на самом деле совсем один, и можешь рассчитывать только на себя…»

 «Живёшь сам по себе, один, сам себе и друг и подруга, и запрещаешь думать о том, «как всё могло бы быть, если бы…» Но в глубине души всё-равно живёт надежда, что где-то есть человек, который для тебя, и для которого ты! Просто вам ещё не пришло время встретиться. Даже самому себе не признаёшься в том, что надежда эта теплится, живёт, ждёт своего часа…»

 «В сердце накопилось столько нежности, тепла, желания любить, что кажется, хватит на несколько человек. Но отдать это всё хочется только одному, тому, кто поверит, поймет, примет…»

 Господи, как же это было верно! И тогда, и сейчас – десять лет спустя. Острое чувство одиночества и желание любить по-настоящему и чувствовать любовь другого человека вдруг нахлынуло на Наташу с такой силой, что у неё потемнело в глазах. У неё был шанс на счастье, шанс на любовь без условий и оговорок, шанс на совсем другую жизнь. Но она отдала этот шанс другой. Другой, которая теперь так счастлива, в отличие от неё, от Наташи…

- Натка, ну ты чего плачешь? Что случилось то, Натуся… – растерянно повторяла Надя, глядя как по умело накрашенному Наташиному лицу потоком льются беззвучные слёзы, оставляя чёрные полоски туши на щеках…

 

Комната свиданий

Сонечка Лисицына крутила руль и нервно поглядывала по сторонам. Навигатор вёл её в какую-то глушь. Вдоль дороги мелькали серые деревья, однобокие полуразрушенные избушки и высоковольтные столбы.

 «Да уж, занесло меня сегодня», – грустно подумала Сонечка, раскуривая тонкую сигаретку. Навигатор упрямо загонял её в какую-то тмутаракань. Впрочем, это было не удивительно, ведь Сонечка ехала в «зону». Такое вот сегодня у неё было странное задание.

 Сонечка была жизнерадостной голубоглазой блондиночкой двадцати лет, достаточно смышлёной в пику всем дурацким анекдотам про блондинок. Она работала помощником преуспевающего адвоката, к которому её пристроил папа и заочно училась на юридическом. Адвокат особо работой Сонечку не нагружал, хотя периодически давал разные вычурные задания. Вот, например, в этот раз он отправил её в небольшой городишко за двести километров от Москвы, чтобы забрать какие-то бумаги у одного зэка.

 Сонечка сначала попыталась отнекаться, однако адвокат был непреклонен – мол, надо и срочно, ничего не поделаешь, а послать больше некого.

 Хуже всего было то, что накануне отъезда позвонила какая-то тётка, назвавшаяся сестрой этого «клиента» и попросила захватить с собой передачку. Внутренне коря себя за слабоволие и неумение сказать «нет», девушка согласилась.

 В итоге, с утра заехав к тётке за баулом, и из-за этого не успев выехать из Москвы до возникновения пробок, Сонечка прибыла к месту назначения только к двум часам. «А в тюрьме сейчас макароны», – почему-то вспомнилась ей фраза из «Джентльменов удачи».

 Припарковавшись рядом с чьим-то покоцанным стареньким мерседесом, Сонечка с опаской вышла из машины. Её белые брючки и оранжевый шарфик заметно оживляли окружающую её серую картинку. Прямо перед символической стоянкой она увидела неказистую пристройку, отдаленно смахивающую на здание сельсовета. За пристройкой начинался забор с колючей проволокой, и торчали крыши бараков.

 С трудом вытащив из багажника баул с передачей, Соня поковыляла к пристройке. Навстречу ей шел какой-то невзрачный мужчина в милицейской форме.

 - Извините, – обратилась к нему Сонечка, – а вы не могли бы мне подска…

 - Передачи там!, – невежливо перебил Сонечку мужчина, профессионально обшарив взглядом её нарядную фигурку, и ткнув пальцем в неказистую металлическую дверь.

 - Спасибо… – пробормотала Сонечка вслед удаляющейся спине и потащила баул в указанном направлении.

 За дверью было шумно и многолюдно. Какие-то тётки шуршали пакетами, сурового вида парни распаковывали картонные ящики с печеньем, а в углу на дорожной сумке сидела молоденькая девчушка и высыпала в прозрачный пакетик сигареты из пачек. В общем, все в полутёмной тесной комнатке были заняты делом. Все, кроме Сони.

 Постояв на пороге с полминуты, Сонечка кашлянула и спросила громко:

 - А кто последний передачу сдавать?…

 На секунду шуршание-шебуршание стихло, все бегло взглянули на Соню – впрочем, без особого любопытства – и вернулись к своим занятиям.

 Соня поняла, что надо выбрать для наведения справок кого-то одного. Поставив баул в угол, и присмотревшись к окружающим, она подошла к худенькому пареньку лет двадцати пяти. Паренёк оказался вполне учтивым и объяснил Соне, что сначала надо написать заявление о приеме передачи и о предоставлении краткосрочного свидания, а потом передать его приемщице в окошечко и ждать когда вызовут. Таков порядок и поэтому очереди тут никакой вовсе и нет.

 Образцы заявлений висели на стене. Сонечка начала писать на заранее приготовленных листах бумаги, и вдруг обнаружила, что в заявлении на передачу нужно указывать полный список продуктов.

 Пришлось выпотрошить содержимое баула прямо на пол, слегка отодвинув в сторону одну из чужих коробок с печеньем.

 - Эй, а конфетки то разворачивать надо, – вдруг сказала ей какая-то тётка.

 - И чай надо высыпать в прозрачный пакетик, – заметила другая.

 - Сигареты в пачках не возьмут у тебя, – добавила девчушка, высыпавшая сигареты в пакетик.

 - А колбасу варёную вообще нельзя, – констатировал любезный паренёк.

 И Соня поняла, что похоже влипла с этой дурацкой чужой передачкой.

…Следующие двадцать минут она разрывала пакетики и коробочки, перекладывала, сортировала, пересыпала …- в общем, шуршала пакетами, как и все остальные. Когда Соню, наконец, вызвали к окошечку, её ждал новый удар. Окошко было зарешёчено и отверстие для передачи было таким маленьким, что половина Сониных кульков туда просто не пролазила.

 Закусив губу и сдвинув мешающийся шарфик в бок, шестеря про себя утреннюю тётку последними словами, Соня начала очередную пере-расфасовку. Из окошечка сурово прикрикнули, чтобы “не чухалась”, от чего Сонины движения стали ещё более суетливыми и бестолковыми.

 Наконец это бесконечная тягомотина закончилась и Соню повели на свидание по длинному коридору с ядовитым давящим на глаза освещением.

Перед каждой дверью тётка в униформе останавливала Соню, нажимала на какую-ту кнопку, после чего несколько секунд противно дребезжал оглушительный звонок и дверь открывалась. У Сони от этих звонков тряслись поджилки. Будучи девушкой впечатлительной и неизбалованной стрессовыми ситуациями, она вдруг представила, что её ведут внутрь навсегда и от этой идиотской фантазии к горлу подкатила тошнота…«Никогда, никогда в жизни больше ни ногой сюда!!!» – пронеслось у неё в голове…

 Наконец двери закончились, и Соня оказалась в небольшой узкой комнате, похожей на прилавок Сберкассы советского образца.

 Её впустили в левое отделение «сберкассы», где уже сидели три женщины и какой-то подросток, и она заняла единственное пустующее место напротив лысого крепыша лет тридцати пяти. Он снял трубку стоящего перед ним телефонного аппарата и жестом предложил ей сделать то же самое.

 - Здравствуйте, это вы – Василий Пилипченко? – сказала Соня и тут же поняла, что ляпнула глупость. Разве могли ей на свидание привести кого-то другого?

 - Так точно, милая барышня, – бодро ответил лысый, – Кого заказывали, того и получайте!

 - Меня зовут Соня, я от Николая Андреевича, – сочла нужным пояснить Соня, – он сказал, что вы должны ему какие-то документы передать…

 - Да, да, всё верно, – ответил Пилипченко, – их сейчас принесут. Поговорите со мной немножко, Соня, расскажите, что там сейчас «в миру» делается, как жизнь свободная протекает, так сказать.

 Соня смутилась. Она не рассчитывала, что придётся развлекать светской беседой какого-то незнакомого зэка. Кроме того, после предшествующей возни с кулёчками и мешочками она была неимоверно раздражена и не представляла о чем можно поговорить.

 Пилипченко как будто прочитал её мысли.

 - Соня, вы только не нервничайте, место у нас тут, конечно, не особо приятное, но и не такое уж страшное. Те же люди, что и на воле, только, может, чуть менее везучие, – он усмехнулся. – Расскажите, что сейчас носят, что заказывают в ресторанах, что идет в кинотеатрах, о чем говорят на кухнях… Просто расскажите о каком-нибудь своём обычном дне – мне это безумно интересно. Ну, пожалуйста, я прошу Вас…

 И Соня, вдруг как-то сразу успокоилась и начала рассказывать. Сначала неуверенно и сбивчиво, потом оживленней и подробней. Через десять минут разговора она уже весело смеялась, пересказывая сидящему напротив неё зэку забавную историю, случившуюся два дня назад в их офисе с разносчиком пиццы. Она так увлеклась беседой, что уже не замечала ни конвойных у двери, ни стекла между ними, ни треска в трубке, ни отдалённого дребезжания звонков в коридоре…

 Василий слушал не перебивая.

 Он смотрел на девушку, и она казалась ему глотком свежего воздуха, весточкой с воли, первым нежным подснежником среди подтаявшего грязного снега.

 Разговор вычерчивался неровными штрихами, как график осциллографа. Они то смеялись, то переходили на пониженный доверительный тон, то высказывались на какие-то глобальные темы, то спрашивали друг друга о любимых книгах и фильмах…

 Соня смотрела на Василия со всё возрастающим удивлением – он был начитан, остроумен, делал интересные глубокие замечания «в тему», и даже пару раз восхитил её оригинальной точкой зрения на казалось бы банальные вещи.

 - Вы такой необычный человек, Василий, – говорила Соня, – я даже не ожидала, что с вами будет так интересно разговаривать…

 - А чего ожидала? Увидеть головореза в ватнике, который через слово будет вставлять мат и по «фене ботать»? – отвечал Василий, – Эх, Сонечка, жизнь гораздо многогранней и удивительней, чем мы о ней думаем. Не суди опрометчиво…

 Через час разговора они уже были «на ты», причем переход этот произошёл совершенно естественно и незаметно для обоих.

 Ещё через час они уже перебивали друг друга, смеялись, шутили и говорили о каких-то совершенно немыслимых пустяках и глупостях.

 Когда дежурный объявил, что время свиданий закончилось, и заключенным нужно идти на проверку, Соня с удивлением обнаружила, что проговорила с «каким-то незнакомым зэком» почти три часа.

 - Спасибо, Соня, что поговорила со мной, – сказал он, прощаясь, – документы тебе дежурный на выходе отдаст, их принесли уже. Ты замечательная девушка, спасибо тебе ещё раз, я тебе желаю счастья, искренне. Николай Андреичу пламенный привет! И…знаешь ещё что?… Может быть, приедешь ещё?

 Женщины, подросток, дежурный, другие зэки – все уже были готовы покинуть комнатку свиданий и выжидающе смотрели на Соню: кто раздраженно и нетерпеливо, кто спокойно и равнодушно…

 Соня вспомнила серую безжизненную дорогу, ведущую к тюрьме, своё раздражение из-за несуразно собранной передачи, панический ужас, вызванный тюремным звонком и захлопывающимися за ней решётками и трусливую мысль, начинавшуюся со слова «никогда…»

 И прежде чем положить трубку и в последний раз посмотреть Василию в глаза, сама до конца не понимая происходящего, она ответила ему «Я ПРИЕДУ, ВАСИЛИЙ»…

 

Любаша

С Сашей я столкнулся в следственном изоляторе. Это был сиделец со стажем, промыкавшийся по тюрьмам в общей сложности лет пятнадцать, а то и больше. Когда мы встретились, ему было чуть за сорок, и это была его пятая или шестая “ходка”. Саша был худой, молчаливый мужчина с колючими глазами и нервными руками ремесленника, которые всегда были заняты какой-нибудь мелкой работой. Его было трудно разговорить, да я и не пытался. В тюрьме каждое лишнее слово стоит дорого. Но однажды он всё-таки рассказал мне свою историю, которая удивила даже такого тюремного “долгожителя” как я.

 Случилось это перед тем, как ему попасть в тюрьму в последний раз. Отмотав очередной срок от звонка до звонка, Саша вернулся в небольшой провинциальный городок, где родился и вырос, и где никто его не ждал, кроме старенькой матери, почти ослепшей от слез, пролитых из-за непутёвого сыночка. А сыночек и правда был непутёвый – любил покуролесить, ни на одной работе долго не задерживался, регулярно закладывал за воротник и воровал. Ну и что самое обидное – все время почти сразу попадался на своих кражах, сроки за которые совсем не стоили получаемого за барахло “навара”.

По поводу возвращения накрыли стол, “обмыть” окончание отсидки пришли пара родственников, да сестра с подругой. Скорее всего, застолье так и превратилось бы в обычную пьянку, если б не эта подруга – глазастая худенькая девчушка двадцати лет отроду. Звали её Любой, родственников у неё не было, ибо была она детдомовка, и к своим двадцати годам успела уже попробовать тюремной баланды, отсидев около года за воровство. Резкими угловатыми движениями и короткими взглядами она чем-то напоминала настороженного волчонка, с подозрением и опаской посматривающего на окружающий мир.

Прикладываясь к стакану с портвейном, Люба бросала на Сашу быстрые взгляды. Он тоже посматривал на девушку, и с каждым взглядом она нравилась ему все больше и больше. Внутри откуда-то появилось смутно осознаваемое чувство нежности, которое требовало, обнять, прижать, спрятать её от всех.

 В этот вечер он был в ударе: шутил, смеялся, то и дело сверкал железной фиксой и подмигивал Любе, которую с первой минуты называл Любашей.

 - Ну что, Любаша, не грусти, смотри веселей! Поживем ещё! – говорил он, подливая ей портвейна.- Вот подрастешь ещё, возьму тебя в невесты.

 - Да я уже взрослая, меня и сейчас уже можно брать, – отвечала смущаясь Любаша, вызывая своим ответом взрыв хохота у присутствующих.

 - Ну-ка, ша! – вдруг гаркнул на родичей Саша, – Нечего над моей невестой зубы скалить.

 Окинув нетрезвым взглядом остатки пиршества, Саша остановил глаза на полупустой бутылке от портвейна. Взял ножик, жестяную бутылочную крышку и всего за минуту соорудил …симпатичное колечко. Примерил на Любину руку, подточил острые края, подправил, и надел ей на пальчик.

 -Ну что, Любаша, будешь невестой Саши-умельца? – Это его в тюрьме умельцем прозвали, за то, что мог из любой пружинки-паутинки соорудить всё, что угодно.

 - Угу, – Люба уткнулась ему в подмышку, краешком глаза рассматривая колечко на пальце.

С этого-то вечера и понеслась душа в рай. Вернее, две души понеслись… Трудно сказать, что именно их объединяло: то ли непростое прошлое, то ли туманное будущее, то ли отчаянное желание хоть на кого-то опереться в этой безрадостной жизни. А может это была просто Любовь?

 Их повсюду видели вместе. Саша-умелец и его верная Любаша вдвоем зависали по притончикам, сидели в местных пивнушках и на квартирах у таких же непутевых друзей-приятелей, в общем везде, где наливали. Вместе жили, вместе пили, вместе и воровали. Причем, кражи эти не отличались изяществом, ибо Люба с Сашей тянули все, что попадалось под руку, всё, что плохо лежало. Посуду, рабочие инструменты, сумочки, ковры; в особо удачных случаях – телевизоры, дивидишки, сотовые телефоны. Тащили все, что можно пропить, продавали за бесценок, и опять у них шла веселая жизнь. Пару раз чуть не попались, ещё пару раз еле унесли ноги от застукавших их владельцев вещей. В общем, жили как Бонни и Клайд районного масштаба.

Веселая была жизнь, да сколь веревочка не вейся… Менты снова вспомнили про Сашу, когда он умудрился стащить портфель с компьютером на телеграфе у какого-то командировочного. Его увидели, узнали, почти догнали+и в итоге объявили в розыск. Пришлось прятаться. По чужим квартирам и дачам, по сомнительным друзьям, которые не всегда даже вспоминали на утро, что это за парочка спит на кухне или в коридоре. Да, да, именно парочка – ведь верная Любаша не отставала от своего умельца ни на шаг. То еду ему носила, пока он на дачах отсиживался, то курево добывала, чтобы ему на улицу лишний раз не выходить… И все-время смотрела на него как верная собачонка на любимого хозяина.

 В один из трезвых вечеров, когда Любаше не удалось добыть выпивки, а из еды на столе была только булка белого хлеба и чай, раскурив заныканный накануне жирный бычок, Сашу вдруг потянуло на душевный разговор.

 - Любаш, не надоело тебе со мной мыкаться? Пропадешь ведь. Ни кола, ни двора, ни денег, ни будущего. Ты ведь молодая девчонка, устроишься, встретишь нормального парня. Все забудешь – ну зачем я тебе, рецидивист махровый? – Сказал и почувствовал, что сердце как будто льдом обложило: а что если и правда уйдет? Привык он уже к девчонке-то, по самую макушку в любовь эту странную окунулся. Как без неё жить?

 И так тошно ему стало. Тут Любаша его по голове погладила и коротко так ответила, просто: – Ты все что у меня есть. Ну, куда я без тебя? Без тебя мне только удавиться останется, Санечка+

 И таким она это обычным голосом сказала, как само собой разумеющееся, что не осталось у него никаких сомнений, что девчонка эта с ним до конца, что бы не случилось. Вот такая вот чудная любовь у них была.

Через неделю задержали его, посадили. Любаша собрала передачку и, сдав её в изолятор, пошла к следователю. Вечером того же дня она уже сидела в этом же изоляторе. Прямо в кабинете у следователя она написала явку с повинной, признавшись в соучастии во всех эпизодах, вменяемых Саше. Что это было? Может детский ещё максимализм, потребовавший немедленных действий, может минутный приступ невыносимой тоски, толкнувшей на необдуманный поступок, может порыв отчаяния или желание хоть как-то сохранить свои чувства? А может это была просто Любовь?..

 В общем, в изоляторе они сидели вместе, практически за стеной друг от друга. Всеми правдами и неправдами исхитрялись передавать друг другу записочки, скудные тюремные вкусности, сигареты…

Настал день суда. Сашу представили как матерого рецидивиста, ему светил особый режим и суровый приговор. Положение Любаши было на порядок лучше, общественный защитник ободрял её, обещая максимально мягкое наказание. Дело было простое, слушание недолгим. Перед вынесением приговора Люба попросила последнее слово.

 - Уважаемый суд, у меня только одна просьба, – сказала она тихим прерывающимся голосом, опустив голову и только изредка посматривая на Сашу из-под опущенных ресниц, – и я прошу вас не отказать. Пожалуйста, присудите мне столько же лет, сколько и Саше. Я хочу разделить с ним всё! И свобода мне без него не нужна. Я все равно без него жить не буду. Я вас очень прошу, очень, очень!!!!!! – она перешла на плач, не смогла больше говорить и села на скамейку, уткнувшись лицом в дрожащие ладони.

 Судьи, конвоиры, потерпевшие, свидетели и немногие любопытствующие на какой-то миг просто онемели. Они во все глаза рассматривали худенькую черноволосую девушку, в сущности, почти ещё девочку, то ли по воле рока, то ли собственной волей, привязавшей свою судьбу к судьбе давно поставившего на себе крест рецидивиста. Да и он сам смотрел на неё так, как будто увидел впервые. И в этих глазах, так редко бывающих трезвыми, вдруг отчетливо отразилась Душа.

 Что это было? Почему она так поступила? Чужая душа потемки, а душа любящей женщины вообще самый неразгадываемый секрет на свете. А может это была просто Любовь?..

Судья удовлетворил Любашину просьбу, и я сам видел этот приговор.

 

Губа

Жека готовился «откинуться». До долгожданной свободы оставалось две недели. Всего каких-то четырнадцать дней! И в эти последние дни он просто не знал, куда себя деть от нетерпения. Причина была не только в приближении долгожданного мига свободы. И даже не столько в ней. Причина была в Миле, потому что Мила обещала за ним приехать. Так сказать, самолично встретить его прямо у тюремных ворот.

Ах, Мила!.. Очаровательная, стильная, веселая и совершенно безбашенная в любви. Да, да, у них без всяких сомнений была любовь! Все те полтора года, пока он сидел в тюрьме, она писала ему по 2-3 письма в неделю. И посылки посылала. И передачи. И гнёздышко дома обустраивала в ожидании его возвращения. И романов ни с кем не крутила, ждала честно. Он это точно знал – был рядом с ней один верный человечек, который вёл «дневник наблюдений» и периодически Жеке обстановку докладывал.

Вот только на свидания Мила не приезжала. Категорически и в резкой форме отказывалась от всех Жекиных приглашений. «Ни ногой, говорит, в тюрьму. Меня от одного вида тюремных стен выворачивает. Уж лучше полтора года потерпеть в разлуке, зато как потом при встрече оторвёмся! Ждут же некоторые парней из армии, и ничего дожидаются. И подольше, бывает, ждать приходится. И вообще, чем дольше терпишь, говорит, тем больше кайфа». Такая вот своеобразная женщина была эта Мила.

А уж как Жека её любил! Словами не передать. Писал письма, конечно. Во сне видел. Мечтал так, что от фантазий ноги подкашивались. К концу первого полугодия отсидки даже стихи начал писать, чего отродясь не бывало… И вот до долгожданной встречи осталось всего 2 недели, каких-то 14 дней. Жека уже вовсю прокручивал в мыслях красивый видеоролик, в котором Мила в нарядном платье бросалась ему навстречу прямо у тюремных ворот и припадала к его губам в жадном поцелуе, как вдруг случилось самое настоящее ЧП.

Соседу по бараку где-то удалось раздобыть пару бутылок самогонки к своему дню рождения, и он устроил небольшой сабантуйчик «для своих», в число которых входил и Жека. И всё бы ничего, только кое-кто слегка перебрал на «вечеринке» и затеял потасовку, и Жека как-то неожиданно для себя оказался в её эпицентре. Из потасовки все вышли живыми и почти невредимыми – кто с синяками, кто с царапинами, кто с ушибами. А вот Жеке по закону подлости крупно не повезло – ему порвали нижнюю губу. В самом прямом, некрасивом, кровавом смысле. И что самое обидное – совершенно незаслуженно. Просто тупо и неудачно попал под горячую руку одному из самых активных дебоширов…

 На утро губа нестерпимо болела, надорванный кусок плоти кровоточил и уродливо полувисел-полулежал на подбородке. Но самым ужасным была охватившая Жеку паника – как он предстанет перед своей Милой таким уродцем?! Какая вообще может быть речь о нежностях с таким квазимодой?! Картинки со страстным поцелуем после долгой разлуки мгновенно трансформировались в Жекином воображении в нечто-то невообразимое. Вот нарядная Мила бросается к нему навстречу и …отшатывается в испуге и отвращении, увидев его изуродованный рот. Ужас!…

 В таком отчаянном положении Жека оказался впервые. Кое-как смыв засохшую кровь сразу после утренней проверки он побежал к лагерному фельдшеру. Тот посмотрел на Жеку, повздыхал, поцокал и сказал:

 - Парень, ты знаешь что? Ты себе губу пластырем залепи, авось срастется как-нибудь. А потом выйдешь, тебе какие-нибудь нормальные врачи всё красивенько перешьют…если денег у тебя, конечно, на это хватит. А я тебе ничем не помогу, уж ты не обессудь…

Жека вернулся в свой барак совершенно убитый. Губа нестерпимо болела, на душе было отвратительно и не было никакого понятия о том, что делать дальше. И тут один симпатизирующий ему парнишка вдруг подал идею.

 - Чё загрустил, Жека? Губа болит? Дак ты сходил бы к дяде Толе, может он тебе чего наколдует?…

 Жека аж подпрыгнул. Дядя Толя! Как же он не подумал о нём сразу! Может и правда чем поможет, ведь у него же золотые руки!!!

 Дядя Толя был местным знахарем-самоучкой, который и вывихи вправлял, и правильный диагноз по глазам определял, и даже камни из почек мог вывести – был однажды и такой случай. На зоне он был давно, сидел за двойное убийство, к медицине отношения никогда не имел – «в миру» занимался перегонкой иномарок из Европы. Лечить людей начал уже за решёткой. Сам удивлялся своим внезапно проявившимся способностям, даже пытался отмахнуться от них, но народ каким-то чудесным образом в одночасье узнал о его целительских способностях и потянулся к нему вереницей…

 Дядя Толя напрямую никому в помощи не отказывал, но лечил не всех. Если честно, то Жека даже не был уверен, что дядя Толя с ним вообще разговаривать будет, не то, чтобы поможет его сложному случаю. Но надежда, внезапно шевельнувшаяся в сердце, требовала немедленных действий. И Жека пошел сдаваться на милость дяде Толе.

Опубликовано с любезного разрешения Виталия Лозовского, создателя сайта www.tyurem.net

 

 

 

 

 

Вверх