Афанасьева Ольга “Глазами заочницы” и другие рассказы

Ольга Афанасьева

Глазами заочницы

Часто от бывших зэков приходится слышать, что не отсидевший не знает и не может понять тюремную жизнь. По-своему они правы. Я расскажу о своем опыте знакомства с тюрьмой, который мне довелось пережить несколько лет назад, когда, переписываясь с парнем, отбывающим срок в одной из колоний Архангельской области, решилась, наконец, с ним встретиться. Поддерживать отношения с зэком – в каком-то смысле отсидеть вместе с ним, я думаю, меня хорошо поймут матери, жены и девушки, ожидающие своих сыновей, мужей и любимых. Постепенно происходит так, что вместе с письмами, которые он присылает, поздравлениями в открытках, аудиозаписями из тех мест, к тебе приходит дух тюрьмы, как бы проникая внутрь тебя, и этот мир становится частью твоей жизни. До боли ощущая потребность «влезть в шкуру», казалось, любимого, примерить ее на себя, ты начинаешь невольно тянуться и к его миру.

Ранним ноябрьским утром около 4-х часов поезд остановился у станции назначения – Плесецкая. Когда я вышла, я толком не знала, как мне ехать дальше. Здесь уже подморозило и выпал снег, тогда как в Москве еще было довольно тепло. Смешавшись с толпой людей, которые ожидали маршрутку до города Североонежска или торговались с водителями, в конце концов, не желая больше мерзнуть, выбираю последний вариант. Мой попутчик выходит в городе, он отсюда родом. Узнав, куда я еду, он подробно объясняет, как добраться «до этой тюрьмы». Шофер, бывший зэк, слыша наш разговор, сообщает, что «спецпоезда до Озерного сейчас не ходят» и берется доставить меня до поселка примерно к обеду, минуя Управление исполнения наказаний, в которое советовал мне зайти мой друг по переписке. Эта моя вольность с подачи водителя, похоже, потом вышла нам боком. Впрочем, не знаю…и не хочу забегать вперед. Какое, действительно, Управление в пять утра, в темноте незнакомого города, да еще и в такой холод… Выходить на улицу совсем не хочется, и я остаюсь в полуразбитом автомобиле, в котором уже набросано немало наших окурков. Не без страха проезжая через холод и снег, сквозь сплошную тайгу, в течение многих часов лишь изредка вижу серые силуэты лесопогрузчиков, едущих нам навстречу. С нарастающим ощущением путешествия в иную реальность отчаянно цепляюсь за то, что меня согревает изнутри – это ожидание и предчувствие совсем уже скорой встречи с тем человеком, к которому я сейчас еду. Многочасовой путь завершается поломкой машины. Хорошо, доедем не до Озерного, как водитель пообещал вначале, а только до первого поселка, а там он договорится с водителем школьного микроавтобуса, который повезет меня дальше. Слава Богу, он хоть как-то починил машину, и мы продолжаем путь.

Примерно в 12 дня подъезжаем к Скарлахте – поселку, который в этой округе вроде центрального. Где-то здесь находится почтовое отделение, куда я адресовала письма. Первое, что вижу, – деревянное некрашеное здание с какими-то советскими лозунгами. Как узнала позже, это школа для детей персонала колоний. Мне предстояло ждать еще несколько часов пока не закончатся занятия у учеников, приезжающих сюда в том числе и из «моей» тюрьмы.

Колония-поселение – наиболее легкий вид наказания, связанного с лишением свободы. Здесь не ходят строем в форменных телогрейках, можно перемещаться по территории, и, к счастью, ни здесь, ни дальше нет никаких заборов. Разрешены посылки, передачи, бандероли без ограничения их количества и свидания – практически без ограничения их продолжительности. Меня всегда удивляло пожелание, неоднократно высказанное моим другом, – «закрыться» в зону. Казалось бы, в поселке должно быть лучше, тем более, ему есть с чем сравнить. Попадают в эти поселки в основном со строгого режима. И вот теперь чуть ли не первое, что слышу от своего теперешнего водителя – зэка из Озерного, обрадованного появлением нового человека с воли, да к тому же еще и из Москвы: «Здесь можно жить года два, но если больше, то деградируешь».

Всех здешних обитателей отличает какая-то придавленность, которая ощущается и выражается даже в жестах и интонациях голоса. Тяжесть, тяжесть…вместе с каким-то противным смирением и покорностью своей доле. В этой глуши, за много километров от города, на фоне серости ветхих построек, жизнь как будто останавливается, она потеряна в другом времени или другом измерении, замирая в какой-то точке минувшей эпохи. В начале нового тысячелетия на стенах недостроенной, похоже, еще в довоенные годы школы (а может, полуразобранной на дрова) читаю призывы к «пионерам»: «стремиться к мечте», «учиться, еще раз учиться!». Покосившиеся деревянные конструкции чернеют на фоне белого снега. К какой «мечте» стремиться этим ребятам и чему, интересно, им здесь учиться? Вольные люди, постоянно проживающие здесь, перемешиваясь с зэками, втягиваются в тот же самый процесс. Они «сидят» здесь все вместе, среди леса, озер и болот. Разница в том, что зэки рано или поздно освобождаются, тогда как «вольные» остаются здесь, продолжая без всякого приговора отбывать свои «сроки», выращивая здесь же детей. Зэки говорят «дебилы» о местных школьниках, с малых лет употребляющих технический спирт, по слухам, привозимый с Плесецкого космодрома и называемый здесь «ракетуха». Настает время завтрака, и они выбегают на улицу, эти растрепанные полураздетые ребятишки, влезают в микроавтобус и прямо здесь начинают есть, доставая из разбросанных по полу сумок остывшие супы быстрого приготовления, жадно их поглощая грязными ложками, попутно выясняя что-то между собой по фене. «Маленькие зэки» – мелькает у меня мысль.

– На свиданку? – спрашивает меня одна девочка.

– Да…

Невольно задаю себе вопрос: «О чем думают их родители?» Что их удерживает в этой мрачной дыре (по меркам даже видавших и не такое зэков)? Неужели собственные дети настолько им безразличны, что они вместе с ними застряли в этом болоте, обрекая их на детство среди тюремного персонала и зэков, на эту полусгнившую школу, на подготовку к урокам прямо в автобусе, да и то в лучшем случае? Понятно, учителей здесь катастрофически не хватает, и потому один преподаватель может вести несколько самых разных предметов, например, математику, географию и физкультуру.

При большом количестве озер (и болот) местные жители испытывают недостаток питьевой воды. Воду сюда откуда-то привозят и экономно расходуют. Толком ни поесть, ни вымыться. Сама идея водопровода воспринимается здесь как экзотика.

Когда, наконец, отправляемся в путь до Озерного, уже начинает темнеть. Но я совсем близко к цели, к которой приходится так долго идти. Через каких-то сорок минут, может быть, через час я, наконец, увижу человека, ради которого сюда ехала. Эта мысль придает сил, заставляя забывать усталость от проделанного пути, бессонной ночи в поезде и всего увиденного здесь. Вот мы выходим, и меня ведут к начальнику колонии, предварительно перетряхнув все вещи в моей сумке с целью «досмотра». Тут, от начальника, узнаю, что мой друг находится в изоляторе, после чего будет переведен в зону, поэтому нам не предоставят свидания. С садистским удовольствием «хозяин» мне сообщает:

– Зря вы не зашли в управление. Там бы вас сразу поставили в известность!

Дальше он начинает что-то долго говорить о том, что мой друг не хочет работать и много из себя мнит, считая себя «выше» кого-то. Предоставив «хозяину» возможность выговориться, наконец, останавливаю его словесный поток: «Я понимаю. Но это все ваши дела, я в них не разбираюсь. Я приехала на свидание к этому человеку, и я его хочу увидеть». Тогда он принимается за меня. Следуют долгие расспросы: чем я сама занимаюсь и кем прихожусь зэку. Опасаясь, что иначе нам точно не предоставят свидания, говорю, будто мы состояли в гражданском браке, хотя это не так.

– Ну вы ж ему только сожительница, а не жена, – с презрением молвит начальник.

– И что…?

– Когда расписываться собираетесь?

– Мы планируем по освобождении, – отвечаю вслух, а про себя думаю: «Какое твое собачье дело?»

Пока он методично «раскладывает меня по полочкам», я за ним наблюдаю и вижу его колебания. В душе я уверена, что теперь, когда за моей спиной уже многие километры пути и часы ожидания на Скарлахте, я добьюсь свидания во что бы то ни стало. Что мне этот жалкий алкоголик, который упивается властью в

своей маленькой «епархии» в лесной глуши! Сейчас я уже могу все, устраню все препятствия между мной

и моим другом, которые так старательно создает здешний «хозяин». Я пробью эту «тюремную стену»… Вдруг

он спрашивает:

– Что бы вы делали, если бы еще в Управлении узнали, что свидания вам не предоставят?

– Я бы все равно приехала сюда поговорила с вами. Мне дорог этот человек, и я хочу его видеть!!!

Ура! Я победила! Стена рушится. Начальник говорит: «Хорошо. Выведем из изолятора на 15 минут…», и предоставляет нам свидание, оговаривая следующие условия: оно будет происходить в присутствии сотрудников, в «гостинице» – это помещение для приезжающих на свидания, из которого мне запрещается выходить на территорию колонии. Рано утром будет машина до станции, на ней я должна уехать. Дальше меня передают «в распоряжение» сопровождающих сотрудников и дежурного по гостинице, которые меня отводят к зданию, где мне предстоит переночевать. «Вот, – думаю, – кажется, я и попала в зэки. Правда, они могут здесь свободно перемещаться». Через некоторое время под конвоем привели и моего друга. И тут меня ждала радостная весть: не знаю, по доброте ли начальника или по инициативе охранников, нам увеличили продолжительность свидания до 40 минут, и оно проходило наедине. Все же мы так и не поговорили толком. Хотя тогда очень радовало уже то, что мы встретились. Когда его увели, ко мне пришли зэки, пообещали устроить нам второе свидание, в изоляторе. К несчастью, об этом узнал дежурный по гостинице, тоже зэк и без лишнего шума его предотвратил, отослав этих ребят, когда они пришли за мной.

Мне оставалось лишь наблюдать из окна за происходящим в колонии. Я видела вечернюю проверку перед отбоем, на которую пошел и дежурный. Честно признаться, было искушение потихоньку выбраться, пусть даже через окно (это, кажется, был первый этаж) и пройти к изолятору; но я поняла, что сама, тем более после отбоя, когда и спросить не у кого, никакой изолятор все равно не найду. Больше я ничего не могла сделать. Почти всю ночь я проговорила с дежурным, который, надо отдать ему должное, меня не только накормил, но и угостил чифиром, пробуждающим жажду деятельности (действительно, у меня тогда вновь появилось желание вылезти из окна и искать изолятор…).

Только под утро я отправилась спать, а часа через два меня разбудили. Машина уже приехала. «Давай скорее, ты меня подводишь», – торопил дежурный. На улице еще темно. Вновь холод, озноб, и вдобавок ощущение собственного бессилия и разочарования от в общем-то не сбывшейся мечты. Я уезжаю не по своей воле, и сейчас от меня уже ничего не зависит. Стена вырастает вновь, и с течением времени нас будет вновь разделять все большее и большее расстояние.

Зэки передают мне письма на волю, просят их отправить в городе, и еще раз подтверждают, что была возможность второго свидания, если бы не дежурный. Они замечают, что я «до сих пор в каком-то непонятном ступоре» – это действительно так. Машина с фантастическими «лестницами» в виде стальной цепи и привязанными к ней веревками, по которым я как-то поднимаюсь… Дорога обратно, до спецвокзала. Вот мы садимся в темный поезд, плацкартный вагон без электрического освещения, с обтрепанными полками, на которые ложатся пассажиры; отовсюду торчат их сапоги. Я занимаю боковое место, сажусь и смотрю в окно. Отъезжаем. В полной темноте появляется кондуктор с маленьким фонариком – женщина, продающая билеты. Покупаю билет и через некоторое время проваливаюсь в сон, меня будят уже в городе. Выхожу и осматриваюсь. И вдруг у меня появляется желание поскорее уехать…скорее, скорее бежать отсюда, подальше от этих мест, где так живут люди… Спрашиваю у кого-то из прохожих: «Как пройти..?» Нахожу остановку маршруток, идущих в Плесецк… Остается совсем немного – купить билет на поезд обратно, пообедать в привокзальном кафе, и вот я уже возвращаюсь домой, в Москву…

Действительно, мне и сейчас кажется, что путь обратно я проделала раза в два быстрее, чем – туда, хотя расстояние одно и то же. На вторую поездку в зону меня уже не хватило.

Спустя несколько лет, мысленно возвращаясь к тому опыту всего лишь краткого соприкосновения с тюремной жизнью, причем, вероятно, не с худшей ее стороной, вспоминаю и пережитый тогда шок.

Восприятие тюрьмы человеком с воли, возможно, близко к тому, что испытывает заключенный, впервые оказавшийся в неволе, когда все происходящее вокруг воспринимается намного острее, пока не становится привычным, бытом, тем, что в целях самосохранения уже перестаешь замечать, относясь к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Тюрьма, наверное, не забывается никогда. Только какую же шкуру нужно себе «отрастить», чтобы выносить все это постоянно, в этом жить, или даже постоянно сталкиваться с чем-то похожим? Теперь, участвуя в Интернет-проекте «Все о жизни в тюрьме», читаю в форуме сообщения жен и девушек заключенных и порой удивляюсь, даже немного завидую их терпению, любви и вере…

Возвращаясь в «мир зазеркалья»

Тюремные сроки, рассчитанные по дням и минутам, какими бы долгими они не казались, все-таки заканчиваются, и вот на волю выходят зэки, теперь уже бывшие. У кого-то такое случается один раз в жизни, и всего лишь после двух-трех лет заключения. У других повторяется, причем с каждым разом, как правило, через более длительный промежуток времени. Некоторым же суждено провести в зонах и тюрьмах, с небольшими перерывами, практически всю жизнь. Но чуть ли не любой зэк, отбывающий срок, с замиранием сердца ждет, когда, наконец, выйдет на волю. Для молодого пацана после первой, даже второй ходки это может быть по-детски искренняя радость наконец-то сбывшейся мечты возвращения в отнятый и вновь обретенный мир и – как ему кажется – вновь открывающихся возможностей. Увидев небо и солнце не через решетку и колючую проволоку и испытывая чувство полета, он может идти в любом направлении, без каких-то ограничений и, вообще, делать что хочет. Конечно, те счастливчики, которых кто-то ждет, возвращаются в родной дом, предвкушая радость долгожданной встречи. Там и накормят по-домашнему, и спать он ляжет в свою кровать, а не казенную, и встанет когда захочет, а не по команде начальника. А еще можно похвастаться перед друзьями или, лучше, девушкой, своим новым жизненным опытом, которым, к слову, так или иначе гордятся практически все бывшие зэки. Теперь, желая произвести впечатление своей мужественностью и стойкостью, можно рассказывать, уходя в «ту» реальность, как там жили, каким был сам, чему научился, как классно теперь умеет отличить стукача от честного арестанта, каких вообще придерживается принципов, или травить байки, каких много ходит по зонам. Или не совсем байки, а правдивые истории, но слегка приукрашенные – как же без этого! Чуть позже, возможно, этот же парень назовет все это презрительно «понтами», потому что после третьей-четвертой ходки будет ощущать себя иначе. Возможно, с точностью «до наоборот».

На лицах тех, кто освобождается не впервые, не столько радость, сколько мрачность и серьезность, даже «придавленность». Свобода уже ассоциируется не с теми возможностями, которые, казалось бы, вот-вот откроются, а с разнообразными тупиками и равнодушием социально устроенных, благополучных людей – они избегают «бывшего» или, в лучшем случае, воспринимают его как своего рода «диковину». Кого-то на воле особо никто и не ждет, в том числе и родные, по причине полного разлада и прекращения отношений. А порой и их смерти. Некоторые зэки постепенно приходят к тому, что уже и не хотят освобождаться. Какой, действительно, толк? На зоне, хоть и дикие, нечеловеческие, но условия, которые определены на несколько лет вперед. А человек ко всему привыкает. Это создает определенную стабильность, привычную и спокойную жизнь, заботиться ни о чем не надо… На воле же сталкиваешься с массой проблем, которые как-то надо решать.

Подобные трудности можно объяснять отсутствием социальных гарантий и адекватной системы адаптации, и, безусловно, в этом большая доля правды. Сталкиваясь с бесконечными унижениями и препятствиями как «здесь», так и «там», теряя веру в человечность и справедливость, человек мечется то «туда», то «сюда», нигде не находя своего места. «Там» – бесконечные конфликты и с «товарищами по несчастью» (немудрено, когда стиснуты в кучу в нескольких метрах), и с «хозяином» и другим тюремным начальством, и – как следствие – последующие взыскания. «Здесь» – проблемы с трудоустройством, жильем, вся «бытовуха», напряженность во взаимоотношениях с правоохранительными органами, для которых судимый часто становится «постоянным клиентом». Это и разорванные связи с близкими, которые отказываются от каких-либо контактов с таким родственничком еще в период отбывания им срока, особенно если семья приличная, в которой, как оказалось, «не без урода». Жены разводятся, а родители, бывает, умирают, так и не дождавшись сына. Все это факторы серьезные, и все же больше «внешние», так или иначе зависящие от существующих условий или других людей. Никто, в конце концов, не застрахован ни от предательства, ни от разрывов и прочих жизненных трагедий. Но есть и другие аспекты этой проблемы.

До того, как я стала профессионально заниматься психотерапией, я некоторое время работала в сфере аренды жилья. Тогда я встречала немало «бывших», которые, казалось бы, имели важную предпосылку для того, чтобы начать нормальную жизнь и социально устроиться, – жилье, часть которого можно было сдавать. Они так и поступали, обеспечивая себе стабильный и относительно независимый источник дохода, становившийся для некоторых основным. Бывало и по-другому: сдавал квартиру зэка, отбывавшего срок, кто-то из его родственников. В общем, ситуации встречались самые разные, но больше других запомнился мне один случай, и не столько своей яркостью и типичностью, сколько характерностью проблем, с которым так или иначе сталкиваются освободившиеся.

Это был уже немолодой человек, хотя определить по внешнему виду, сколько ему лет, было бы затруднительно. Многочисленные ходки состарили его прежде времени. Да и пил он, что называется, не просыхая. Но при этом он не казался немощным и окончательно опустившимся. Кроме того, был он не беден, и на тот момент имел в собственности трехкомнатную квартиру, перешедшую к нему по наследству от родителей. Одну комнату он сдавал, а в двух других жил со своей любовницей, тоже алкоголичкой. Тут же собирались его друзья – приходили выпить, поговорить за жизнь и про зону. По диванам и кроватям прыгали блохи, особенно почему-то в той комнате, которую он сдавал, и везде был навален какой-то хлам. Спертый и затхлый воздух со специфическим запахом, типичным для квартир алкоголиков. А в шкафах – хрустальные вазы и фужеры, дорогие вещи, золотые украшения валяются где придется. На стенах – семейные фотографии, на которых запечатлены его родители и он сам в детстве. Мать его всю жизнь проработала прокурором. И всю жизнь она любила и боролась, как могла, за сына, пытаясь его оправдать, как в глазах правосудия, так и своих, материнских. Это было ясно из ее дневников, раскиданных в комнате для квартирантов вперемежку с прочим хламом. От родителей сыну достались еще и машина и дача, их он к тому времени уже продал, а точнее, пропил. А теперь готовился продать квартиру. Проторивал себе дорогу в бомжи…

Знаю еще одного человека, пример которого – полная противоположность предыдущему. Большей частью наше общение происходило по переписке, когда он отбывал срок. Тогда еще он мечтал о том, как станет «нормальным вольным человеком» и, казалось бы, его мечта на свободе сбылась. Примерно через полгода после освобождения он мне позвонил, и я с радостью узнала о том, что на воле он довольно хорошо устроился. У него было свое жилье, с работой ему помогли родственники. Эта работа его не очень устраивала, но пошел учиться на курсы, чтобы сменить ее. Родственники убедили его покреститься. Вроде бы идеальная ситуация, особенно если знать, что за плечами этого человека были три срока, и к тому времени ему уже исполнилось тридцать. Он искренне радовался тому, что может осуществить свою давнюю мечту и дарить «девчонкам» цветы. Мне тоже подарил. Но в кафе, куда мы зашли поговорить, я поняла: передо мной – смущенный и подавленный человек, стыдливо прячущий руки с глубокими шрамами от выведенных татуировок. А я помнила того бравого парня, которого видела на свидании в зоне. Просто два разных человека.

С такой ситуацией часто сталкиваются девушки и жены, долго ожидавшие своих мужчин из мест лишения свободы. Говорят даже, что эта ситуация типична: ждали одного, вернулся совсем другой, а ведь любили того, кого ждали… Поэтому и тюремную переписку объясняют скукой и избытком времени в тюрьмах, а то и корыстными намерениями. И сами зэки в таком убеждении их поддерживают. О такой переписке, особенно о знакомствах по переписке, женщины говорят, что это, как правило, не приводит к серьезным отношениям. Говорят, что зэки врут и «рассказывают сказки», что реальность сильно расходится с тем, что было в письмах, что даже и пытаться строить взаимоотношения с зэком – пустая трата времени. Потому что даже если что-нибудь серьезное с ним получится, с ним все равно невозможно нормальной женщине жить.

В определенном смысле это верно, особенно если речь идет о тех, кто отбывает сроки не впервые. Только дело не в какой-то особой лживости, испорченности, корыстолюбии и даже чуть ли не в «дьявольской природе» зэков, как иногда можно услышать, а в том, что тюрьма и свобода воспринимаются как разные миры и трудно совмещаются в сознании человека. Слишком различные ценности. Те, что «там», очень мало совместимы с теми, что «здесь». Вот и приходится приспосабливаться, как умеешь, и быть «другим человеком». В принципе изменение – естественный процесс и, казалось бы, как раз то, чего ожидают от бывшего зэка близкие, желающие получить мужа, сына, который «исправился» и стал вести нормальную жизнь. Почему же так часто даже исполненные благих намерений и самые непредубежденные люди сталкиваются с разочарованиями?

Возвращаюсь к той нашей встрече. Слушаю рассказ бывшего зэка о том, как он лечится от разных заболеваний, которые «накопил» за годы тюрьмы. Смущаясь, говорит, что бредит по ночам. Точнее, встает во сне с кровати, кричит, зовет кого-то или с кем-то ругается; близкие его боятся. Правда, таблетки, прописанные врачом, кажется, помогают. Он говорит: «Да, вроде бы дергаться я перестал, перестал вставать…хорошо.» Я смотрю на этого бледного, худого, «неживого», будто придавленного тяжелым грузом человека, и думаю: неужели это и есть та самая нормальная вольная жизнь, к которой он так стремился?

Не всегда помогают медикаменты. И даже значительными стараниями воспитателей, «перекраивающих» личность по тем или иным образцам, действующих как по долгу службы, так и из самых лучших побуждений, человека, к счастью, не удалось пока превратить в «винтик» или робота. Когда мы встретились во второй раз, наш разговор происходил немного иначе. Как психолог я знаю, насколько важно принимать себя таким, какой ты есть. Он уже сам начал разговор о том, о чем «не принято здесь вспоминать», и постепенно погружался в «ту» жизнь, практически забывая о моем присутствии. В этом и есть основная проблема: как соединить одно с другим, как интегрировать опыт? И здесь же ответ на вопрос: почему многие зэки, выходя на волю с радостью, подолгу здесь не задерживаются?

Ведь ясно, что невозможно вычеркнуть пять, семь, десять лет своей жизни, своего во многом «экстремального», травматического опыта и при этом нормально и счастливо жить.

Для моего знакомого тюремный болезненный опыт был, тем не менее, опытом взрослого человека, мужчины со своими убеждениями и принципами. Другого взрослого опыта он не нажил, попал впервые на зону еще мальчишкой.

Много есть в тюремной жизни такого, что у людей не сидевших вызывает шок. И вряд ли кто-то способен носить этот кошмар в своей душе, без последствий, которые могут выливаться в жестокость или пьянство…

Все в этой жизни перемешано, в том числе благородство побуждений и зверская жестокость… Из бравого парня, который стремился защитить слабых и наказать виновных, человек превращается в обычного уголовника, потом испытывает праведный гнев на «систему» и сожалеет о том, что так сложилась судьба, мечты не исполнились и таланты «пропали». Весь «зафиксированный» опыт, даже если на какое-то время и забывается, продолжает жить в душе. И насильно загнать человека в те или иные рамки практически невозможно. По крайней мере, надолго и без последствий, потому что человек по своей природе – единое целое, он так или иначе будет стремиться оставаться собой, восстанавливая свою разорванную целостность.

Ведь, наверное, свобода состоит прежде всего в том, чтобы быть человеком и быть собой. Любого из нас тянет туда, где мы можем проявить свои лучшие качества, которые больше всего в себе ценим, и которые могут оценить и встретить поддержку людей, близких по духу. Если же у кого-то быть человеком лучше всего получается в период отбывания срока, как бы ни оценивалось это социально, близкими родственниками, или даже самим зэком, в тюрьму он будет периодически попадать. Разорвать этот порочный круг – задача не воспитателей, не медиков, а психологов. И задача титаническая.

В западных тюрьмах психологи давно уже не экзотика. У нас тоже появились штатные психологи на зонах, хотя в большинстве своем они либо исполняют несвойственные им функции наподобие конвоирования заключенных, либо работают с персоналом, по подбору кадров. Основного контингента обитателей тюрем, то есть собственно заключенных, как ни странно, эта работа, собственно, не затрагивает – за очень редкими исключениями.

Фактически сейчас психологов заменяют девушки, ведущие переписку с зэками. Переписка позволяет выплеснуть на бумагу, что на душе накипело, поделиться мечтами, о которых постеснялся бы сказать сотоварищам, да и просто найти отдушину в общении с нормальным человеком с воли. «Заочницы» становятся связующей ниточкой между «двумя мирами». Надеясь на большую любовь, искренне пытаясь найти в парнях «за колючкой» те качества, которых, возможно, не видят и не находят в окружающих, девушки не только не пытаются «вогнать» человека в определенные социальные рамки, но и восхищаются им таким, какой он есть или пусть даже желает казаться. Они доверяют ему и его собственным силам. Именно этого больше всего не хватает зэкам, судьбу которых определяют другие. Кроме того, любовь и доверие в принципе и есть самая лучшая психотерапия. Но одного только «голоса сердца» недостаточно для того, чтобы мечты о любви реализовались хоть более-менее адекватно, суровая реальность, увы, оказывается обычно сильней. Поэтому «любовь по переписке», играя терапевтическую роль для зэка за решеткой, может по окончании срока обернуться разочарованием для обоих или для кого-то одного.

Конечно, работа с психологом – не единственная возможность вернуться к нормальной жизни, хотя это именно тот специалист, который способен помочь проявить себя социально приемлемым способом, полагаясь на свои силы. Без психологов и, возможно, довольно серьезной психотерапии по освобождении, социальные службы или родственники неизбежно превращаются в нянек, от которых рано или поздно человеку захочется дистанцироваться привычным ему способом.

Однако есть люди, которые могут и самостоятельно работать со своими ценностями и целями, постепенно осознавая и принимая себя таким, какой есть, и в то же время желая измениться. Понятно, что отсидевший во многом отличается от несидевших. Наше свойство унифицировать, «строя всех в одну шеренгу», удивительно живучее, часто мешает принять различие в опыте. Но если и ощущаешь себя как бы «пришельцем» среди совершенно чуждых людей, все же адаптироваться на свободе больше шансов даже не у тех, кто встречает значительную поддержку на воле, а скорее у тех, кто осознает свой опыт и берет на себя ответственность за свою судьбу. Ни «менты» и «система», ни социальные условия, равно как возлюбленные и родственники жизнь уже не определяют. У того, кто имеет достаточную мотивацию жить нормально, кто готов приложить усилия, чтобы измениться, на воле такая возможность появляется. За себя решаешь только ты сам. И уже с этой позиции можно думать, какую роль будешь играть в социуме, куда действительно стоит идти работать или учиться, чтобы быть цельным человеком, который принимает весь свой опыт, не проводит непроходимых границ между «здесь» и «там», между «нормальной вольной жизнью» и «миром зазеркалья».

Как теперь быть…

Недавно мы обсуждали с одним из моих знакомых, коллегой, различные вопросы, связанные с психотерапией, и в разговоре коснулись немного тюремной тематики. Он рассказал мне эту историю…специально для «тюремного сайта».

Рассказал мне…о мальчике, который ходил по улицам… Постоянно голодный, он чувствовал себя заброшенным и одиноким. Его бабушка умерла. Мальчик понимал, что не нужен маме – она сама ему так сказала. Днём она, как правило, его выпроваживала, да он и сам был рад уйти из дома. А ближе к ночи, когда все мамины друзья расходились или ложились спать, он возвращался и потихоньку прокрадывался на кухню к холодильнику, перешагивая пустые бутылки, старался их не задевать, чтобы не шуметь и не разбудить кого-нибудь. Он осторожно открывал холодильник и иногда находил в нём что-то поесть. Бывало так, что соседка звала его к себе в квартиру и кормила, но её взрослый сын категорически возражал. Один раз её сын зашёл на кухню, когда мальчик сидел за столом, и сказал: «Мам, опять ты привела сюда этого ублюдка! Я же тебя просил… Кого ты жалеешь? Ты не знаешь, какая это малолетняя мразь…» Они начали спорить. Соседка уговаривала своего сына, а он настаивал, и они уже забыли о мальчике, споря о чём-то своём. В конце концов сын сорвался, накричал на мать и ушёл, хлопнув дверью. А мальчик тем временем доел свою тарелку супа, попил чаю, потом поблагодарил соседку и ушёл. Но с тех пор она уже не звала его пообедать. И вот, как-то раз, блуждая один… как обычно, голодный, он увидел продавщицу уличного лотка, подошёл ближе и услышал, как она спорила с какой-то старушкой, которая купила у неё развесную сметану. Продавщица тыкала пальцем в калькулятор и говорила: «Ну давайте считать», а старушка всё время ругалась. У прилавка стояли ещё несколько человек. Мальчик подходил всё ближе, и вдруг увидел открытую коробку с глазированными сырками в блестящих обёртках…их было так много! Тогда он подкрался совсем близко к прилавку, взял из коробки сырок и сразу положил его в карман, так, что никто ничего не заметил.

Это происходило в жизни молодого человека, отбывающего срок в колонии. С тех пор прошло много лет, он вырос и сильно изменился. Он уже не тот перепуганный мальчик, который выпрашивал у соседей кусок хлеба. Он взрослый мужчина. На воле ему в общем-то хватало денег не только на еду, одежду и хорошие сигареты, но и на девушек. Главное – он остаётся Человеком, несмотря на старания многих, для которых он «уголовник», «мразь» или «низко падший зэк». Но всё же очень часто, когда он был одинок, к нему возвращалось это детское воспоминание о том, как он жил после смерти бабушки. Ему тогда очень хотелось, чтобы мама его хоть немного полюбила и о нём позаботилась. Ему хотелось, чтобы она стала другой. Но это казалось почти невозможным. Вот и сейчас она, конечно, знала, что сын в тюрьме, но ей это было безразлично. Она никогда не приезжала к нему на свидания, только один раз он получил от неё коротенькое письмо. И вот, вспоминая тот период своего детства, он придумал себе другую маму, которая его любит, и ему стало легче.

От скуки и одиночества он переписывался с заочницами, втайне надеясь на то, что среди них найдётся девушка, которая его полюбит. Некоторые из них присылали посылки с продуктами, и это тоже было здесь очень кстати. Но теперь, когда они задавали ему вопросы о его жизни до тюрьмы, он рассказывал им одну и ту же историю, которую сам придумал. Он рассказывал о том, как в детстве вместе с мамой и бабушкой жил в небольшом приморском городке Краснодарского края. У них был свой дом и сад, в котором росли вишня, черешня и персики. И ещё в их саду было много цветов. Летом сосед часто брал его на рыбалку, в свою лодку. Рано утром они уходили далеко в море и возвращались с уловом. Он приносил рыбу маме, чтобы она её приготовила к обеду, а сам вместе с друзьями опять шёл на море – купаться. Так вот, счастливо, прошло всё его детство… Когда ему исполнилось 14 лет, он с мамой переехал в другой город. Но его по-прежнему тянуло к морю, поэтому, когда окончил школу, он уехал и поступил в мореходное училище. Получив диплом, устроился работать на теплоход, путешествовал по морю и разным городам… И вот как будто нашлась такая девушка, которую он так долго искал. В его душе поселилась надежда. Он уже мечтал о том, как они встретятся, полюбят друг друга и будут вместе, поэтому он не мог рассказать ей всю правду. Так они переписывались до окончания его срока и встретились на свободе.

Непонятно…поверила ли она во всё, что он сам о себе написал, но факт то, что от кого-то из знакомых того парня она узнала многое о его жизни, и то, что ей рассказали, настолько отличалось от вымышленной истории, что это её потрясло. Мой коллега общался с этим парнем. Он говорил, что девушка теперь не знает, как лучше: быть с ним, или им лучше расстаться, поскольку она не может такое простить. И парень тоже не знает, что ему теперь делать.

Мода на зону

Процесс проникновения криминальной и тюремной субкультуры в «обычный» социум, протекавший особенно активно в «бандитское» время начала 90-х, уже давно никого не удивляет. Напротив, элементы тюремной культуры, принесенные криминализацией общества в целом, внедряются всюду, в рекламно-развлекательную и киноиндустрию, в повседневность, и становятся чем-то настолько привычным, что многие этого практически уже не замечают. Совершенно очевидно это внедрение проявляется в неизменной популярности телепрограмм и сериалов криминально-тюремной тематики, в издании словарей, справочников и другой литературы различного качества по тюремному жаргону, татуировкам и жизни «по понятиям», которая вызывает смешанное со страхом любопытство. А сравнительно недавно в Москве открылся ночной клуб «Зона» с шокирующими элементами дизайна в виде экзотических галерей из грубых досок, с металлическими ограждениями, особого устройства полов с бегающими под стеклом крысами, мелькающими силуэтами охранников с автоматом и «фэйс-контролем» при входе. Лексика из бандитского или тюремного жаргона перешла даже не в просторечье, а стала практически «литературным языком».

Но все же более важно, на мой взгляд, хотя и менее очевидно то, что этот процесс выражается в широком распространении своего рода «криминального мышления», которому свойствен цинизм, связанный с негативным восприятием российской общественной жизни в целом. Часто он происходит от разочарования в социальных и правовых нормах, которые декларируются, но остаются «написанными на бумаге», то есть не работают, а потому и не заслуживают сколько-нибудь серьезного отношения. Так, в обычной беседе с друзьями или знакомыми вопрос: «Сколько ему нужно дать?» по поводу какой-нибудь чиновничье-бюрократической волокиты, мы «естественно» воспринимаем отнюдь не как вопрос о предполагаемой длительности тюремного срока для взяточника. В кухонных разговорах между делом с увлечением обсуждаются «сплетни в виде версий» (как пел В. Высоцкий) – о крышевании какой-нибудь структуры и о «продажности ментов» в целом. Все это мыслится как нечто нормальное. Многим не нравится более грубый «блатняк», он их раздражает, но часто они сами не замечают, насколько «по-тюремному» мыслят и поступают. Ведь известна магическая сила слова и образа.

Удачные блатные песни, как и другой зоновский фольклор, отличает то, что они поразительно эффективно обучают определенным моделям поведения и восприятия мира. Возможно, именно поэтому к блатной лирике относятся настолько категорично: либо да, либо нет. Ассоциируя себя с героем, находя точки соприкосновения со своим внутренним миром, принимают такой взгляд на мир — с позиции преступника, еще находящегося на воле, или с позиции заключенного. Это как прочитанная в детстве сказка, которая, возможно, забыта, но свою изначальную функцию — научить — исполнила. Как сказки, так и блатной фольклор, особенно архаичные песни и истории или новые, но с «традиционными», легко узнаваемыми сюжетами, отличает простота и непосредственность выражения героями своих чувств и желаний, а также целостность сюжета. Классический Иван-дурак народных сказок сходен с героем блатных песен и в том, что не занят никакой полезной деятельностью, и в этом противопоставляется более практичным и расчетливым, но безымянным братьям. Принципиальным отличием является то, что Иван делает что-то доброе, за что и получает волшебные способности, которые помогают ему выходить победителем из тяжелых испытаний, часто связанных со смертью. В результате он меняется сам и получает уже более крупные выигрыши – в виде богатства, славы или женитьбы на царской дочке. А «блатные» сюжеты, часто умалчивающие о содержательной стороне «дел» главного героя, в лучшем случае приводят его к некой внутренней победе, связанной со стойкостью в противостоянии представителю гораздо менее справедливо работающей властной системы, которую ему удается либо перехитрить, либо относительно успешно с ней сразиться, отстояв, по крайней мере, воровскую честь и связанные с ней принципы. Правда, в большинстве случаев они приводят к трагической развязке или в тупик.

Пожалуй, наиболее привлекательная черта зэков – их веселость. Это замечательное качество отличает их от многих несудимых. Если в более практичных и успешных согражданах, делающих карьеру, жизнерадостность убывает пропорционально карьерному росту, и даже юмор у них становится какой-то не смешной, то приколы в стиле зэков ничуть не утрачивают своей искрометной силы. Потому что их смех – искренний и от души. Это смех людей, которым ни бояться, ни терять практически нечего, ведь самое худшее уже произошло… только и остается плакать или смеяться. Но смеяться обычно лучше. Так и смех получается натуральный, такой, который редко бывает доступен более успешно продвигающимся по жизни согражданам, обеспокоенным то социально-бытовыми проблемами, то накоплением материальных благ, то сохранением порой даже того немногого, что имеют.

Вот и смотрят они захватывающие бандитские и тюремные сериалы – выжимку из неизведанного экзотического мира, порождающую страх и в то же время компенсирующую недостаток острых ощущений. И перетаскивают тюремные атрибуты в рекламную индустрию, создавая для поднятия общего тонуса некий эрзац. Ведь еще известный писатель Эдуард Лимонов, исследуя западные демократии скорее с позиции россиянина, отмечал скуку в качестве общего фона жизни цивилизованного мира. Нам до их «скуки» пока что далеко, конечно. Именно поэтому удалось Лимонову создать самую веселую, пожалуй, за всю недавнюю историю, молодежную политическую партию, «обогатившую» российские тюрьмы немалым количеством «политзэков». При всей эпатирующей странности идеологии так называемой НБП все же выгодное отличие ребят-«лимоновцев» от менее «идейных» зэков – в способности выбирать свою судьбу и за этот выбор платить, в данном случае – ценой своей свободы.

Многие из тех, кто в своей жизни в общем-то далек от криминала или тюремной культуры испытывают не меньшую придавленность по сравнению со «среднестатистическим» зэком. «Придавливают» социально-бытовые проблемы, например, неразрешимый квартирный вопрос, когда жизнь становится похожа на тюрьму. И не приносящая радости работа, когда человек попадает в зависимость от какого-нибудь самодура-начальника вынужден вариться в коллективе-«змеюшнике» с интригами или стукачеством на коллег. Социальная свобода напрямую связывается с деньгами, точнее, их количеством, ибо что толку малоимущему с «бюджетной» зарплатой, пенсией или пособием по безработице от изобилия товаров, услуг и прочих возможностей. В каком-то смысле это даже хуже, чем находиться в тюрьме, где, по крайней мере, все в равных условиях, товарищи по несчастью, и уже поэтому – «все свои».

Так или иначе, ситуации, связанные с ограничениями, сходны, вне зависимости от их причин. Стремясь вырваться из убогого существования, то есть фактически получить большую свободу реализации своих материальных стремлений, человек идет «зарабатывать деньги». И, находя социально приемлемый источник дохода… в свободное от работы время, попадает в ловушку, практически полностью лишившись свободы. Возможно, причина в том, что социальные ценности – все же преимущественно ценности борьбы за выживание. Спорный вопрос, в какой мере оправдано разделять или тем более противопоставить инстинктивную и духовную природу человека. И все же принципиальный вопрос, который в той или иной форме возникает перед каждым, – жить или выживать? Из него логически следует более важный — быть ли человеком? И хотя в общественном сознании ценности материального благополучия имеют тенденцию перемешиваться с ценностями более высокого уровня, такими, как любовь, милосердие, свобода, творчество, честность, но, пожалуй, стоит учиться их различать и на индивидуальном, и на коллективном уровне.

Может быть, устойчивый, хотя и часто скрываемый или неявный интерес в обществе к криминально-тюремной тематике объясняется тайной завистью несудимых сограждан, не способных на лихость, искренность и свободолюбие зэков? Пусть эта смелость и ведет их не к подвигам, а к преступлению. В человеке, способном перешагнуть отведенные рамки, всегда есть притягательность. Особенно для обывателя, который обычно принимает существующие нормы как данность, какими бы ханжескими на поверку они ни оказывались. Или такой интерес объясняется завистью к тем, кто более удачно «наворовал»? То есть разбогател и пришел к власти.

Социальная зависть считается явлением вполне приемлемым, нормальным и даже желательным, поскольку может создавать стимул для роста и реализации амбиций, причем в неких отведенных рамках. Но это когда есть четкие правила игры, как в цивилизованных странах, то есть более или менее известно, какие шаги нужно сделать, чтобы прийти к тем или иным результатам карьерного и материального роста. Тогда у простого человека появляется ощущение социальной справедливости.

А что остается нам, при возрастающей ценности денег и престижности высокого уровня доходов, без видения каких-то четких путей к тому, как получить все эти блага? Накапливать негативные эмоции, и взращивать цинизм по отношению к социальным нормам, и ненавидеть богатых.

В чем свободен нормальный «среднестатистический» гражданин? Возможно, в том, чтобы зарабатывать и тратить деньги; но чем многие из них за это платят? Образно говоря, душа многих простых людей находится в тюрьме, и некоторый уровень достатка или стабильности, за которые они держатся, лишь слабо компенсирует их личностную нереализованность, невозможность проявить себя такими, какие есть, порождающую, в свою очередь, неискренность, непонимание, а порой и полный беспорядок во взаимоотношениях даже со своими близкими.

Некоторые зэки говорят: «Мы сидим ради свободы», то есть потому, что их не устраивают принятые в социуме правила игры, и человек в них, что называется, не вписывается. С большим трудом, видимо, вписываются в них и многие на свободе, и не отсюда ли идет устойчивая мода на зону?

Опубликовано с любезного разрешения Виталия Лозовского, создателя сайта www.tyurem.net

Вверх