Зейналов Эльдар “Отсюда нет выхода”

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая Вашему вниманию книга является первой попыткой описания сравнительно короткого, но насыщенного важными событиями периода в истории корпуса №5 Баиловской тюрьмы в г.Баку (Азербайджан), который в течение более чем семи десятилетий использовался для содержания и расстрела лиц, приговоренных к смертной казни.

…В начале 1993 г. ко мне, тогда журналисту одной из бакинских газет, пришла тайная записка («ксива») от уголовника В., которого содержали в Баиловской тюрьме и подвергали изощренным пыткам для того, чтобы получить от него показания на банкира, телохранителем которого он работал. Я опубликовал эту историю, и неожиданно всю группу подследственных освободили, а дело закрыли. Встретившись затем со своим протеже в его пустой квартире (жена продала буквально все, чтобы иметь деньги на передачи), я неожиданно услышал от него невероятную историю, как его, чтобы запугать, якобы водили в расстрельный подвал, где он видел трупы расстрелянных.

В прессе тогда об исполнении смертных приговоров ничего не писалось, а с другой стороны, человек не производил впечатление фантазера. Впоследствии этот человек уехал из страны, но невероятная история отложилась в памяти. Пять лет спустя в дискуссиях об отмене смертной казни всплыло, что именно в описываемое время (февраль 1993 г.) в Баиловской тюрьме произошла серия последних расстрелов.

А еще через некоторое время, в конце 1999 г. ко мне пришла анонимная «ксива» от бывшего смертника, где описывались события, связанные с последними расстрелами. В ней было столько невероятного, что я не решился сразу без проверки опубликовать эту историю. Но кто бы мог ее подтвердить или опровергнуть? К бывшим смертникам тогда пускали весьма неохотно, и то в сопровождении персонала, так что ни о какой конфиденциальности бесед речи идти не могло. Поэтому в марте 2000 г. мне даже пришлось съездить в Армению, чтобы поговорить с прошедшими через «пятый корпус» бывшими смертниками-армянами, обменянными на военнопленных в 1996 г.

Они стали первыми свидетелями, независимо от авторов «ксив» (часто анонимных), подтвердившими описанные в них события. В дальнейшем я опубликовал более 30 статей на эту тему в прессе Азербайджана и России. Несмотря на то, что затрагивались очень чувствительные темы, ни на одну из них не было никакой реакции от официальных лиц. Зато откликнулись бывшие смертники, их родственники, бывшие сотрудники тюрьмы. Со временем стали возможны и встречи с бывшими узниками «пятого корпуса», незаконно содержащимися сейчас на пожизненном заключении в Гобустанской тюрьме.

Имея многолетний журналистский опыт, я скомпилировал многообразные, во многом субъективные и противоречивые свидетельства тех, кто прожил в «пятом корпусе» от нескольких месяцев до многих лет. Для этого пришлось потратить три с половиной года, встретиться с более чем 20 бывшими смертниками, собирать по семьям чудом сохранившиеся «малявы» из «пятого корпуса», по каплям выведывать информацию у старых сотрудников Баиловской тюрьмы. Так что «смертник» и «сотрудник тюрьмы», фигурирующие иногда в книге – это собирательные образы… В отличие от следствия и судебного процесса, где уголовники считают необходимым лгать и выкручиваться, описание ими событий внутренней жизни «пятого корпуса», как правило, детально и ответственно.

Специфика внутритюремных отношений такова, что за клевету в отношении другого заключенного «мутила» (провокатор) может поплатиться своей мужской честью, здоровьем и даже жизнью. Потому так категоричны те, кто, выражаясь тюремным жаргоном, «кладет курс» на волю, и поэтому так возмущаются другие заключенные, находя в этих повествованиях самые мелкие неточности. Тем не менее не могу поручиться, что все изложенное в книге абсолютно достоверно. Ведь «корпус смерти» – не колония со свободным перемещением и общением заключенных, когда можно обсудить и выяснить детали той или иной истории. Смертники долгими годами сидели в одной и той же камере и могли за все время нахождения в «Пятом корпусе» ни разу даже не увидеть тех, с кем общались устно через «кормушки» (окна в двери) или «малявами».

О событиях они могли судить лишь на слух, по рассказам старожилов или «шнырей» (тюремной хозяйственной обслуги). О некоторых событиях известно лишь «из вторых рук», по рассказам сокамерников, так как сами очевидцы не смогли пережить лихолетья «пресса». С другой стороны, по психологически понятной причине некоторые смертники, детально описывая издевательства над собой со стороны персонала, пытаются в то же время замолчать или приукрасить поведение самих смертников. Ведь уродливые отношения внутри запертого в переполненные камеры преступного сообщества тоже явились причиной поломанных судеб и гибели многих заключенных.

То физическое давление («пресс») на заключенных-смертников, которому они подверглись в ожидании смертной казни, да и само это ожидание (некоторые из тех, кого я видел, ждали расстрела 6-7,5 лет!) являются беспрецедентным по своей жестокости наказанием, к тому же непредусмотренным законодательством. Не случайно наиболее часто бывшие смертники сравнивают «Пятый корпус» с фашистскими лагерями. За первые шесть лет независимости тут умер каждый второй. На мой взгляд, это должно быть публично признано, виновные – наказаны, а жертвы издевательств, вне зависимости от преступлений, которые привели их в «корпус смерти» – соответственно скомпенсированы, т.е. помилованы с заменой пожизненного заключения тем сроком лишения свободы (15 лет), который бы им «светил», если бы «гуманизм» был проявлен до отмены смертной казни.

Я призываю бывших надзирателей, исполнителей расстрелов, офицеров Баиловской тюрьмы, заключенных, их семьи и адвокатов к сотрудничеству, и надеюсь, что в следующем издании книги допущенные мною ошибки и фактические неточности будут уже исправлены. Если же я все же тороплюсь сегодня опубликовать эти материалы, то лишь потому, что каждый год вырывает ценных свидетелей из числа бывших смертников, да и просто чьих-то сыновей, отцов, мужей, иные из которых этого точно не заслужили. Уникальность их опыта представляет большой соблазн для тех, кого могут коснуться разоблачения.

Не исключено то, что кого-то из них, как носителя секретов «пятого корпуса», попытаются уничтожить физически, хотя сделать это будет уже намного труднее, чем во время пресловутого «пресса». Тем более, что времена секретности вокруг них прошли, и правозащитники, Красный Крест, международные организации знают бывших смертников поименно и следят за их судьбами. Поэтому на данный момент моим приоритетом является озвучивание свидетельств бывших смертников о тех преступлениях против человечности, о которых пойдет речь ниже. Имена некоторых из них, которые выжили в аду «Пятого корпуса», я даже сейчас вынужден скрыть под псевдонимами или абстрактными инициалами, фамилии многих жертв и палачей не названы или изменены.

Некоторые из описанных событий, в случае, если они являются подлинными (а это может установить лишь независимый и беспристрастный суд) по своему характеру могут быть расценены как пытка, жестокое обращение и даже внесудебная казнь. В момент их совершения такое обращение с заключенными было запрещено национальным и международным законодательством, которое оговаривает права даже тех, кого отвергло общество. Видимо, поэтому даже годы спустя тюремные архивы Баиловской тюрьмы, которые могли бы пролить свет на тайны «пятого корпуса», остаются недоступными для правозащитников.

На наши запросы МВД заявляет, что после передачи тюрьмы Министерству Юстиции в конце 1999 г. все архивы были переданы новым хозяевам. А Минюст, в свою очередь, заявляет, что именно эта часть архивов осталась в МВД… Остаются лишь свидетельства очевидцев. И я искренне благодарен всем тем названным в книге и анонимным заключенным, которые поделились со мной своими свидетельствами, а также тем людям, которые добывали и доставляли мне эти материалы, часто с риском для себя. Хочу отметить, что по складу характера я больше склонен к написанию публицистических статей и аналитических отчетов, чем книг (боюсь, что это сказалось и на стиле повествования).

И эта книга никогда бы не смогла выйти, если бы не настойчивое стимулирование со стороны моей драгоценной жены Залихи, которая была и ее первым взыскательным читателем и критиком. Эльдар Зейналов Директор Правозащитного Центра Азербайджана

 ЖИВЫЕ ГОЛОСА ИЗ МОГИЛЫ

«Мне иногда кажется, что даже в концлагерях, созданных во время Второй мировой войны фашистами, по отношению к пленным не применялись такие жестокости и издевательства. Все ужасы и зверства происходящие здесь, я не могу Вам описать со всеми подробностями. Написанное мною – лишь капля в море. Зверства и садизм известного маньяка Чикатило было ничто перед тем, что проделывали государственные служащие. Ни один из заключенных, отбывающих наказание, не только не совершал подобных преступлений, наоборот, больше половины из них без вины гниют в тюрьме. Пятый корпус – это тайна за семью замками. Пока правозащитники не займутся этим и не добьются свободного доступа в пятый корпус – эта тайна не будет раскрыта».

Анонимный бывший смертник

«Если так жестоко и строго наказаны те, кто совершил преступления против государства и личности, в результате которых погибли люди, то почему же не несут никакой ответственности изверги и убийцы 70 беззащитных заключенных? И еще – имеет ли государство моральное и юридическое право держать в заключении лиц, несколько лет подряд незаконно подвергавшихся пыткам, издевательствам и унижению со стороны представителей закона? Я считаю, что все лица, находившиеся в «смертном корпусе» в период с октября 1994 до февраля 1995 г., либо пришедшие туда в это самое тяжелое время, должны быть немедленно помилованы и освобождены, а лица, виновные в их истязании, подлежат суровому наказанию. В противном случае можно расценивать действия властей как полицейский террор и ни о какой демократии и правовом государстве не может быть и речи».

Игорь Крыжановский, бывший смертник

«Когда у меня на руках умирали от истязаний, трудностей, ужасных пыток, то я в слезах обещал им в последние мгновения их жизни, что если с помощью Аллаха останусь жив, то расскажу об их трагической смерти их близким и нужным инстанциям. Если я сегодня буду молчать, то до последнего дыхания не найду покоя от их призраков. Многие люди воспримут то, что я сейчас пишу, как сказку, легенду. Однако все это – не умещающаяся в человеческом разуме кровавая трагедия».

Анонимный смертник

«2 года 37 дней, что я прожил в «пятом корпусе», показались мне мрачным, кошмарным сном, не вмещающейся ни в какие рамки человеческого обращения жизнью в целых 237 лет… В «осуждёнке» два дня я не мог поверить, что я вышел «оттуда». Боялся, что вдруг придут и скажут, что это было ошибкой!.. Если бы мне сказали, что это ошибка, и я должен вернуться «туда», я бы убил себя… Меня радует, что нашелся человек, который взялся открыть истину «смертного корпуса», срывая маску с лица палачей, именно палачей, которые, не имея на это права, избивая, издеваясь, лишали людей жизни. В демократической стране люди должны избавляться от этих зверств и зверей, кем бы они ни были!»

Джаваншир Гадимов, бывший смертник

«Нет отсюда выхода, и даже если бы и был, то в нормальном физическом и психическом состоянии я все равно не выйду через столько лет. Смерти я не боюсь – слишком долго она уже надо мной витает. Мрут рядом всю дорогу, вроде бы и здоровые и уже нездоровые… 5-6 месяцев было бы вполне достаточно, чтобы смертельно возненавидеть всех людей с мизерным исключением, и как это и не страшно, порой и без исключения. Стоит неимоверных усилий оставаться человеком в этой каждодневно унижающей атмосфере, оскорбляющей порой словесно, порой дубинами и ногами».

Анонимный смертник

«Пытка» означает любое действие, которым какому-либо лицу умышленно причиняется сильная боль или страдание, физическое или нравственное, чтобы получить от него или третьего лица сведения или признания, наказать его за действие, которое совершило оно или третье лицо или в совершении которого оно подозревается, а также запугать или принудить его или третье лицо, или по любой причине, основанной на дискриминации любого характера, когда такая боль или страдание причиняется государственным должностным лицом или иным лицом, выступающим в официальном качестве, или по их подстрекательству, или с их ведома или молчаливого согласия».

(Статья 1 Конвенции ООН против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения или наказания)

 ОТСЮДА НЕ ВЫХОДЯТ

Это был знаменитый двадцатый блок – блок смерти. Через ворота, которые закрылись за узниками, никто из пленных никогда еще не выходил. Отсюда вытаскивали только трупы. Из книги о фашистском концлагере Маутхаузен. [1]

Один из бывших смертников, попавших в пятый корпус уже в относительно спокойное время, вспоминает свой приход в него как “самый трагический, скорбный, печальный и беспредельный день” своей жизни. В последний день судебного заседания заключенный по установившейся традиции собрал в полиэтиленовый пакет свои нехитрые пожитки, самое необходимое: теплые носки, смену нижнего белья, средства гигиены, полотенце, постельные принадлежности и т.п. Обычно в свою камеру после вынесенного приговора осужденные уже не возвращаются.

Зек [2] ожидал перевода в “осужденку” – корпус №3 для осужденных, ожидающих перевода в колонию или тюрьму. Однако случилось ужасное – суд вынес смертный приговор. После слов “к смертной казни” конвоиры театрально заломили ему руки за спину и заковали в наручники. Отныне наручники при любых перемещениях вне камеры будут его постоянным спутником. Свою “необычность” смертник почувствовал, уже садясь после суда в “автозак” или “воронок”, как в народе называют автомашину для перевозки заключенных [3].

Не снимая надетых еще в зале суда наручников, его посадили в “отстойник”, как заключенные называют узкий металлический отсек-бокс в автомашине, вроде старой телефонной будки без окон. Обычно в такой одиночный бокс отсаживали приговоренных к расстрелу, бывших сотрудников правоохранительных органов, женщин, несовершеннолетних, подельников по одному делу, изолируя их от остальных этапируемых. Это был настоящий “железный гроб” с глухими стенками из листового железа с небольшими отверстиями для воздуха.

В летнюю жару, со скованными за спиной руками, обливаясь потом и больно бьясь о стенки на поворотах и ухабах, заключенный даже не представлял, какие настоящие мучения ждут его в конце этого путешествия. В бокс-приемнике Баиловской тюрьмы его сдали новым “хозяевам” вместе с выпиской из приговора, не забыв вернуть казенные наручники, закрепленные за судом.

Старшина пятого “корпуса смертников” Кахин [4] выхватил из рук смертника пакет с вещами, заглянул в него и со злобной ухмылкой, пересыпая свою речь матом, выкинул все вещи в мусорный бак, популярно “объяснив”, что зек приехал “не на курорт”. Отобрал даже сигареты, которые в “автозаке” сунули в карман простые заключенные – “в пятом корпусе сигареты не положены!”. На вопросы и просьбы заключенного он отвечал, все более ожесточаясь. На грубость Кахина нарвался даже один из старшин-”шмонщиков” приемника, заступившийся было за заключенного. Смертник смирился и перестал “качать права”. Уже впоследствии его просветили, что корыстолюбивый старшина после побега в 1994 г. постепенно продал на “барахолке” всю хранившуюся у него в каптёрке гражданскую одежду смертников.

Когда примерно через полгода один из смертников, идя на свидание, захотел прихватить с собою и вернуть родственникам свою одежду, он увидел пустые полки! На недоуменный вопрос, куда же подевалось его имущество, старшина отвел глаза и брякнул: “А это всё мыши с крысами съели!” И в дальнейшем хорошую одежду вновь поступавших осужденных старшина присваивал и продавал, а непригодную для продажи – выкидывал. Кахин и двое надзирателей привели нового смертника в кабинет заместителя начальника тюрьмы по оперативной работе Магомеда [5] по кличке “Шах Гаджар” [6], с которым смертник был знаком еще с первого дня, проведенного в Баиловской тюрьме.

…В тот первый день поступления в Баиловскую тюрьму в качестве подследственного его завели в просторный светлый кабинет. Стол, стулья вдоль стен. За столом в форме майора сидел мужчина лет 40-45 – упитанный и хорошо сложенный. Припухшие и покрасневшие глаза и лицо выдавали в нем последствия недавнего застолья, на которые так падки тюремные чиновники. Пошатываясь, Магомед встал из-за стола и подошел к зеку с каким-то листком в руках. Дыша перегаром, он с ненавистью рявкнул несколько “приветственных” ругательств.

Похоже, он для себя уже решил вопрос виновности заключенного еще до того, как это сделал суд. Тем временем заключенного обступили находившиеся в кабинете 10 сотрудников тюрьмы и при первой же попытке ответить сбивали с ног. Удары ног, дубинок, каких-то деревяшек посыпались со всех сторон на тело, еще не отошедшее от избиение в районном отделе полиции.

Добросовестно били минут 10, затем подняли на ноги. Сняв наручники с рук, заставили их вытянуть и открыть ладони. Магомед вынул из стола какую-то странно короткую, как бы поломанную посредине, дубинку, и принялся яростно, остервенело бить ею по рукам, целясь по кистям. После 20-30 ударов на смену острой боли пришло некоторое облегчение – руки начали неметь. По очереди “обработал” обе руки. Затем опять сбивают с ног и по команде Магомеда избивают минут 15. Потом вывели во двор рядом с фонтанчиком, приковали руки к решетке, и Магомед до потери сознания избил его дубинкой размером побольше. …На этот раз поведение Магомеда было спокойным и он почему-то отводил взгляд: “А, это ты, непризнавшийся! Ну, говорил же тебе, что твои слова – ерунда и главное, что скажут следователь и судья. Им решать, виноват ты или нет! Кахин, не трогай его, понял? Пусть сидит себе тихо – все в жизни бывает. Ты понял, Кахин, не трогай его!”

Смысл этого предупреждения смертник понял уже позже, когда поближе познакомился с характером Кахина. После напутствия Магомеда Кахин кивнул головой в знак согласия, передал ему какие-то бумаги, и смертника отвели в пятый корпус – небольшое одноэтажное, желтое и невзрачное на вид здание. Когда до корпуса оставалось метров 50, старшина со злорадной ухмылкой объявил: “Видишь дверь? Это вход в ад! Отсюда никто не выходит, только заходят. И выходят чаще всего с другого конца здания, ногами вперед. Но даже тогда ты этот выход не увидишь”. Позже сокамерники объяснили, что это был обычный для Кахина намек на расстрельную камеру, имеющую отдельный выход во двор. Но тогда смертник слушал вполуха, будучи придавленным своими тяжелыми впечатлениями. Такая заторможенность вообще характерна для большинства тех, кто получил смертный приговор. С тяжелым чувством смертник спустился по 2 ступеням к стальной двери корпуса. За ней открылась другая, решетчатая дверь.

Сразу за второй дверью, налево – вход в каптерку, направо – в “старшинскую” комнату – “резиденцию” Кахина. Большой стол у окна, вдоль стен – стеллажи для вещей с широкими полками, прикрытыми передвижными фанерными створками. За столом сидел еще один мужчина лет 27-28, бывший в тот день на смене. Тоже маленького роста, но более худощавый. Впоследствии смертник узнал его имя – Ислам. Он поднялся со стула, уступив место Кахину, и агрессивно двинулся в сторону новенького. Но Кахин сразу предупредил: “Оставь! Не лезь, не надо. Магомед сказал, чтобы его не трогали, видно, что-то не так”. С Исламом смертнику предстояло встретиться еще не раз, убедившись в его подлом характере. Как и многие выходцы из Сальян, он баловался анашой, разделяя эту склонность с Кахином. Этот истеричный неврастеник был членом “пресс-команды” Кахина, хотя, в общем-то, не самым жестоким. Часто его функция ограничивалась написанием на заключенных рапорта и создание “рабочей” атмосферы для других “прессовщиков” своими истерическими криками. “Под мухой” в нем иногда проявлялись проблески милосердия и чего-то, похожего на заботу.

Уже в спокойные годы он мог, например, по “душевной” просьбе заключенных позвонить в следственный корпус, чтобы у тамошних “буржуев” взять для своих подопечных чай, сахар, сигареты. Когда с 1995 г. заключенные с большим трудом вновь стали получать от семей передачи, Ислам был одним из немногих, кто не зарился на них. Даже еду с чаем приносил с собой, в крайнем случае, позвонив, просил из следственных корпусов. Но вот до денег, приносимых смертниками со свидания, был большой охотник. В нерабочие дни он, используя свою форму, подрабатывал перепродажей осетрины и черной икры из родных краев.

…Обращаясь уже к смертнику, Кахин прикрикнул: “А ты какого хрена уши развесил? Давай живо переодевайся!” Взамен своей гражданской одежды заключенный получил полосатую черно-серую спецовку, такие же брюки и шапку-таблетку. Раньше он видел такие только в фильмах про фашистские концлагеря, сейчас же и сам стал “полосатиком”.

С этой одеждой, которую носили лишь смертники и особо опасные рецидивисты, обитатели “пятого корпуса” не расставались вплоть до самой отмены смертной казни в 1998 году. Напялив на себя огромный, не по росту, “костюм от Кахина” и придерживая руками сползающие брюки, смертник в сопровождении Кахина и Ислама прошел по узкому коридору к двери своей камеры. Подсознательно отметил, что двери камер расположены как-то уж очень плотно, как будто за ними располагались не камеры, а узкие коридорчики. У дверей своей камеры получил “задушевный” совет: “Слушай меня внимательно. Если хочешь жить – веди себя так, чтобы сам себя не слышал, тогда и я про тебя редко буду вспоминать. Не хочешь жить – только намекни мне, доставишь мне удовольствие. Слышал меня? Повторять не стану!”

С этими словами он открыл замки одной из камер, и открыв дверь, бросил внутрь: “Принимайте гостя, такие-сякие! Обещал, что приведу новенького – выполнил!” Заключенный переступил порог камеры, которая, по идее, должна была стать его последним пристанищем. Напутствие старшины тяжким грузом впечаталось в сознание. В дальнейшем ему было суждено убедиться, что это не было пустой угрозой.

[1] И.Ходыкин. Живые не сдаются.- Новосибирск: Западно-Сибирское книжное издательство, 1965, стр.77

[2] Зэк, зека, з/к – заключенный (жарг.)

[3] До 1960-х годов эти специальные автомобили красили в черный цвет, откуда и пошло сравнение с вороном

[4] Имя изменено

[5] Имя изменено

[6] Сам офицер объяснял эту кличку тем, что «я такой же жестокий к нарушителям закона, как этот шах». С шахом его роднило и совпадение личных имен.

 «ПОДВАЛ»

В бывшем «корпусе смерти» Баиловской тюрьмы в Баку находится 16 камер и баня. Напротив последней располагалась дверь, вызывавшая внутреннее содрогание у каждого узника и ведшая в расстрельный подвал.

Последний насчитывает 4 смежных помещения, звукоизолированных двойными дверями. Входная дверь из коридора в подвал закрывается двумя замками и, кроме того, блокируется «автоматическим», электронным замком. Сейчас она имеет такие же «глазок» и «кормушку», как и все остальные двери «пятого корпуса», но раньше их не было, и этим подвальная дверь отличалась от остальных.

В первом помещении-тамбуре расположен двухярусный стеллаж для личных вещей и спецодежды, возможно, и для чего-то еще, что уже исчезло через восемь лет после последних расстрелов, когда автору этих строк наконец удалось его посетить. По словам сотрудника тюрьмы, здесь обреченный переодевался, после чего его по ступенькам заводили в следующее продолговатое помещение, где его ожидали начальник тюрьмы, прокурор по надзору, врач, теоретически – даже священник (на самом деле священники никогда не приходили ни в корпус, ни на казнь, ни во время коммунистов, ни позже).

Здесь смертнику объявляли об отклонении ходатайства о помиловании [1]. «Забирая осужденного на исполнение приговора, мы не объявляли ему, куда ведем. Говорили лишь, что его прошение о помиловании указом президиума Верховного совета отклонено. Я видел человека, который в тот момент поседел на глазах. Так что, какой бы внутренней силы человек ни был, в тот момент ему не говорили, куда ведут. Обычно: «Иди в кабинет». Но они понимали, зачем. Начинали кричать: «Братья!.. Прощайте!..». Жуткий момент, когда открываешь дверь того кабинета и человек стоит, не проходит…»,- вспоминал бывший начальник Баиловской тюрьмы Х.Юнусов.– «Люди реагировали в тот момент по-разному. Бесхарактерные, безвольные сразу же падали. Нередко умирали до исполнения приговора от разрыва сердца. Были и такие, которые сопротивлялись – приходилось сбивать с ног, скручивать руки, наручники одевать».

Рассказывают, что бывали случаи, что смертников, в отношение которых было опасение, что они могут оказать сопротивление, расстреливали и без формальностей, в затылок прямо после входа в подвал. Под «кабинетом» подразумевалась третья комната такого же размера (примерно 2,5 х 4,5 м) с бетонным полом и со стенками, покрытыми темно-зеленой листовой резиной. Это покрытие гасило звук и предотвращало рикошет пуль.

До 1940 г., да и позже казнили из «нагана», который удобен тем, что при осечке не требуется передергивать затвор, как в пистолете. Этот револьвер 1926 г. выпуска еще долгое время находился на балансе в хозяйственной части Баиловской тюрьмы, и лишь недавно его сдали в музей Министерства Юстиции. Мне дали его подержать. Щелкал он исправно, но боек на всякий случай сточили. Впоследствии на вооружении у расстрельщиков появился также пистолет Токарева (ТТ), а в последние годы – и пистолет Макарова (ПМ). Один из исполнителей держал осужденного в коленопреклоненном или лежачем состоянии, второй стрелял в голову. Сколько раз стреляли? «До тех пор, пока не умрет», – с невинной улыбкой объяснил мне сотрудник тюрьмы. Обычно было достаточно пары выстрелов – одного «в левую затылочную часть головы в области левого уха, так как там расположены жизненно важные органы. Человек сразу же отключается» [2].

Затем делался контрольный выстрел. Отрезали ли для уверенности казненным головы, как это, говорят, практиковалось в России или же просто снимали фото голых казненных, как в соседней Грузии, достоверно не известно. Власти отрицают, что были какие-то манипуляции с трупами, но, как всегда в таких случаях, подобные заявления требуют проверки. Например, Х.Юнусов, не вдаваясь в подробности, утверждает, что в Ленинграде казнили как-то иначе: «У нас убивали очень жестоким способом.

Сама процедура была не отработана. Я даже по этому вопросу обращался к министру МВД. Он обещал направить меня в Ленинград, где была другая система, но его убили [3]. Делалось это так и до меня, и мне тоже, как говорится, по наследству передали» [4]. Как бы то ни было, после казни на полу и стенках помещения появлялись вырванные пулями ткани тела и обильная кровь, которые смывались водой из шланга через канализационное отверстие в центре комнаты. «Сосок» для шланга выходит из одной из стенок, а кран располагался где-то снаружи, в коридоре.

Очевидец одного из последних расстрелов в феврале 1993 г. рассказал мне, что тогда под этим «соском» стояла бочка с водой. Смертника подводили к бочке, нагибали голову к воде и стреляли в затылок. Видимо, вода гасила звук выстрела, удар пули, туда же попадали кровь и вырванные ткани головы. Из расстрельной комнаты труп выносили во второй, маленький тамбур и далее в маленький двор к ожидавшей там своего скорбного груза машине, замаскированной под «Скорую помощь» [5].

Двор с двух сторон закрыт железными дверями – от любопытных глаз. Через центральный вход тюрьмы «труповозка» увозила тело казненного к заранее вырытой могиле, где его тайно хоронили вместе с вещами. «Выкапывали яму, опускали туда тело, а потом заравнивали землю, не оставляя никаких следов захоронения. Через несколько недель родственники осужденного получали по почте судебное извещение о том, что приговор приведен в исполнение. Ни числа, ни места захоронения им не сообщали. Иногда родным отдавали какие-то личные вещи осужденного»,- вспоминал один исполнитель из Украины [6].

Где именно располагалось кладбище смертников? В 1970-х их хоронили рядом с одним из кладбищ, в 40-50 километрах от Баку. По некоторым данным, это место было рядом с христианским кладбищем у поселка Умбакы. При всей сверхсекретности и расстрельной процедуры, и самого «подвала», в нем побывало достаточно много посторонних, которые затем делились своими впечатлениями со смертниками и с посторонними. Например, на тайную «экскурсию» туда ходили любопытные офицеры Баиловской тюрьмы.

Кроме того, к работе в подвале (починка электропроводки, уборка) привлекали рабочих хозяйственной обслуги («шнырей») из числа оставленных в тюрьме осужденных. Обычно такие работы проводились при Аладдине вскоре после расстрелов. В 1993 г., после последней серии расстрелов, русский заключенный-«шнырь» проводил там по указанию Аладдина какие-то сварочные работы. После этого до мая 1995 г. о подвале не вспоминали. Вскоре после воссоздания комиссии по вопросам помилования, когда резонно предполагалось, что при отказе в помиловании будут новые исполнения казней, Кахин впервые отпер дверь подвала и вошел туда, но сразу выскочил, ворча, что подвал затопило.

Возможно, это произошло где-то летом 1994 г., когда что-то случилось с канализацией, и все пространство перед пятым корпусом, вплоть до конца правого крыла корпуса №3, превратилось в сплошную лужу, и до «корпуса смерти» приходилось добираться прыжками с кочки на кочку. Кахин одолжил у кого-то рыболовные сапоги-бахилы и около 10 дней возился в подвалеи чистил его. В дальнейшем такие процедуры занимали 1-2 дня. Армяне рассказывали, что Кахин 3-4 раза для этого брал у них подаренные Красным Крестом сапоги на резине и мехе.

Вероятно, находившиеся под землей помещения были затоплены канализационными или грунтовыми водами, тем более, что расстрельный «кабинет» имеет в полу канализационный сток. После освобождения в 1996 г. армяне оставили эти сапоги ему. И в дальнейшем, в 1995-1998 гг. там проводились ремонтные и очистные работы – 7-8 раз). После капитальной чистки подвал снова приготовили к использованию в декабре 1995 г., дней за 20 до последнего помилования. Следующий раз – в конце марта 1996 г., опять же перед помилованием.

Всего с мая 1995 г. по декабрь 1997 г. подвал готовили к расстрелам 7-8 раз, что является лучшим комментарием к спорам о том, насколько основательным был «мораторий» на исполнения. Заключенные соседних с подвалом камер, заслышав возню в подвале, терпеливо дожидались возвращения оттуда старшины. Шариков (кличка старшины), будучи трусоват по натуре, каждый раз выходил из этого страшного места с перекошенным и посиневшим от страха лицом. Часто он вообще заходил и выходил в подвал со двора, но заключенные, чутко прислушивавшиеся ко всем шорохам, все равно вычисляли, что он там был.

Даже много после окончания «исполнений», в 1995-98 гг., из «подвала» тянуло каким-то, как представлялось смертникам, трупным запахом, который чувствовали заключенные ближайших камер, когда их выводили на поверку. Старшина каждый раз при приборке разливал там пару флаконов одеколона, но не помогало. Каждая такая чистка подвала вызывала вполне оправданное беспокойство смертников, которые ожидали, что почищенное помещение вскоре используют по назначению.

Особенно большая паника возникла, когда однажды перед чисткой в подвал, помимо старшины, спустились прокурор по надзору и начальник тюрьмы. …Рассказывают, что подвал иногда незаконно использовался для оказания психологического давления на заключенных. Например, X. и Y. были вполне благополучной парой, которая распалась из-за конфликта между их родным и приемным сыновьями. Дело кончилось тем, что в середине 1980-х гг. приемный сын убил родного сына, расчленил и спрятал в чемодане.

Преступление быстро раскрыли, и приемного сына отдали под суд, который кончился для него смертным приговором. В «пятом корпусе» он находился в камере №129. Приемная мать упорно требовала для него расстрела, на что тогда требовалось согласие Москвы. Пока шло делопроизводство, на смертника оказывалось давление, чтобы добиться дополнительных признаний. Заключенный отказывался, и тогда как-то раз его завели в подвал и пригрозили расстрелом. Тот со страху подписал нужные бумаги и был возвращен в камеру.

Приемный сын заболел туберкулезом и был в предсмертном состоянии, когда в Москве дело было рассмотрено заново, и расстрел заменили на 20 лет лишения свободы. Возможно, он был не первым и не последним, кого в печально знаменитом подвале пугали призраком казни.

[3] Особо опасный рецидивист

«ИСПОЛНЕНИЯ»

Таким казенным словом обычно предпочитали называть расстрелы
осужденных к смертной казни как власти, так и сами заключенные-смертники. Исполнение… То ужасное, что было суждено, о чем они думали, исполнилось [1]. Это наполняло смертников ужасом безысходности и фатализмом даже тогда, когда уже давно не было «исполнений».

Граница между воображаемым и реальным ужасом проходило по черной двери в конце коридора «пятого корпуса», за которой начинался расстрельное помещение – подвал. Посетить это помещение долго не удавалось никому, несмотря на многочисленные обращения. По слухам, однажды отказались пустить туда даже сотрудников Международного Комитета Красного Креста, который обычно пускают повсюду – и тогда они сразу же (и безосновательно) заподозрили, что там спрятаны пленные армяне.

Ежеквартально, когда верховные власти рассматривали прошения о помиловании и отказывали большинству заявителей, начиналась серия расстрелов. Производились они обычно по субботам и воскресеньям, поэтому в эти дни в корпусе устанавливалась гнетущая, почти в буквальном смысле «гробовая» тишина. Заключенные чутко прислушивались к шагам в коридоре, ожидая прихода исполнителей. Если первые месяца три, пока бумаги о помиловании ходили по инстанциям, можно было не особенно беспокоиться, то потом нервничали все. Особенно переживали те, кто «засиделся» в ожидании расстрела более 6-9 месяцев – таким был средний срок рассмотрения прошений о помиловании.

Никого заранее не предупреждали о казни, но были некоторые выработанные годами внешние признаки, передаваемые смертниками от поколения к поколению. Так, сначала в дворик за корпусом подъезжала машина-«труповозка», на которой должны были впоследствии вывезти тела казненных.

Личности исполнителей держались в секрете даже от сотрудников тюрьмы. Это были кто-то из сотрудников, которые составляли группу в 10 человек во главе с офицером. В 1970-х расстрельной командой руководил сам начальник тюрьмы. У него было два заместителя: «Первый заместитель приговоров в исполнение не приводил – боялся крови. Он до этого работал где-то в ОБХСС, а потом пробрался сюда на должность зама начальника тюрьмы. Другой потом умер, видимо на него подействовало это все. Мой заместитель должен был по положению хотя бы раз в течение квартала заменять меня, чтобы я мог как-то отвлечься от этого кошмара… Вообще-то, на этой должности долго не работают. Со слов старослужащих, один из работающих до меня в связи с этими расстрелами получил психическое расстройство. Тогда приказ был, кто сверх «потолка» проработал пять лет, давали звание полковника. В дома отдыха отправляли, были такие в Подмосковье,
но лично я там ни разу не был». [2]

За расстрелы начальству и расстрельной команде выписывали премиальные – по 100 рублей членам группы и по 150 рублей непосредственному исполнителю раз в квартал [3]. Стресс снимали водкой, которая была положена по инструкции. За каждое приведение приговора в исполнение выдавали 250 граммов спирта…

Исполнители, как правило, пьянствовали на свои деньги, не брезговали и кормить на эти деньги свои семьи, которые и не догадывались, чем занимаются их главы. Начальство же суеверно считало, что эти «кровавые деньги» выносить из тюрьмы нельзя, и на них угощали различные комиссии.

…Открывались обе входные двери корпуса – сплошная и решетчатая [4]. Затем в корпус тихо входила необычно большая (4-5 человек) группа людей. Всего при казни были обязаны присутствовать начальник тюрьмы, его заместитель по режиму, главный врач, надзирающий прокурор, специальный эксперт (представитель информационного центра, занимавшегося учетом) и 2 исполнителя. Надзиратели, не принимавшие участие в расстрелах, во время «исполнения» отсиживались в старшинской комнате, упиваясь спиртным.

Для сохранения секретности перед тем, как исполнители проходили по коридору к подвалу, дежурные надзиратели закрывали на дверях «глазки» и «кормушки». Бывало даже, что в корпусе отключали свет. Вся группа участников казни проходила к расстрельному подвалу и входила вовнутрь. Приходила очередь старшины. Он подходил к необходимой двери и открывал автоматический замок ручной механикой – иначе магнитный пускатель произвел бы слишком громкий щелк. Открыв «кормушку», старшина должен был подозвать жертву, сковать ей руки за спиной наручниками и привести его в подвал. Для исключения сопротивления в коридоре, помимо старшины, находились еще двое контролеров.

Некоторые отмечали характерные странности в поведении старшины Саладдина, которые тоже могли указывать на приближение казни. Обычно он исчезал из корпуса на 1-2 дня до и 2-3 дня после исполнения, а в день казни напивался.

Заключенные чутко прислушивались к шагам и разговорам в коридоре – придти могли за каждым. Если по делу проходили двое и более людей и выпадал жребий кому-то из них, остальные могли также готовиться к казни – обычно подельников казнили в один день. Бывали случаи, что за одну серию расстрелов казнили сразу 6 человек.

В период перед независимостью и приговоры, и их исполнения были уже достаточно редким явлением, например, в 1988 г. было 5 «исполнений», в 1989-м – 6, в 1990-м – 3, в 1991-ом – ни одного [5]. Время, казалось, настоятельно подводило страну к отмене смертной казни.

Однако уже после обретения независимости, 4 января 1992 г. около 5-ти часов вечера был расстрелян заключенный 130-й камеры, 68-летний Джамал из Гяджи. Накануне, как будто приготовляя его к смерти, старику дали баню.

Старик рассказывал товарищам-смертникам, что судья, получив обвинительное заключение по его делу по ст.95 УК, потребовал у него взятки в 2.000 долларов, чтобы дать 13 лет лишения свободы. Не получив, он повредничал и, переквалифицировав обвинение на более тяжелое (по ст.94), вернул дело на доследование. И он же, повторно получив это дело после доследования, в выездном заседании в Гяндже вынес ему смертный приговор. Поэтому, когда Джамал-киши уводили в расстрельный подвал, он горестно воскликнул: «О Аллах! Я стал жертвой несчастных двух тысяч, которых у меня не было!» Он заклинал смертников рассказать о его истории, если кто выживет.

Это уже позже будет отменена смертная казнь для лиц старше 65 лет, а тогда в корпусе дожидалось пули в затылок несколько стариков… Более молодой смертник, назначенный к расстрелу в одно время с Джамалом, заболел от переживаний и умер еще до исполнения – такие случаи были нередки.

Один из ветеранов-смертников, Фамиль [6] («Федя»), при котором в подвал отвели последних расстрелянных, утверждал, что страх расстрела убивал многих из смертников и без «исполнений». Сам же Федя был фаталистом и обычно подбадривал отводимых в «подвал» смертников, уговаривая их не бояться. «Сам я всегда был готов к смерти и держал под рукой чистое белье, чтобы успеть переодеться перед расстрелом. Что поделаешь – судьба!»

Отметим, что боялись расстрела все. Но в зависимости от типа характера, одни каждый день ожидали расстрела, а другие – помилования…

 КАЗНЬ ГЛУХОНЕМОГО

Бывший сотрудник Баиловской тюрьмы рассказывал мне, что в Советское время расстреливали в вечернее и ночное время [1], и поэтому обычно смертники, отсыпаясь по субботам днем, старались не спать по ночам, чутко прислушиваясь к шагам возможных исполнителей. Может быть, поэтому очередной расстрел был проведен 13 февраля 1993 г. в необычное время, утром, когда смертники его ожидали менее всего. Уже после этого, наученные горьким опытом смертники ожидали расстрела каждый день до обеда, после чего расслаблялись.

Почему-то в этот раз все было сделано для того, чтобы «исполнение» застало заключенных врасплох. Может быть, власти опасались, что привыкшие к мысли о скором изменении своей судьбы «вышаки» взбунтуются и окажут сопротивление?

Как бы то ни было, «труповозку» подтолкнули к «пятому корпусу» вручную, чтобы не было слышно звука мотора [2]. Начальник тюрьмы с прокурором и исполнители не прошли сразу к подвалу, а зашли в старшинскую комнату, в начале коридора. Глазки на дверях тоже закрыты не были…

Первым из камеры №118 вывели 30-летнего осужденного Ислама Мамедова по кличке Гарик. Спокойно вывести его из камеры кроме старшины Саладдина никто не смог бы, т.к. Ислам ему верил. Не только другие заключенные, но и Саладдин жалел немого и от рождения душевнобольного человека и хорошо к нему относился. Он даже каждую неделю давал ему деньги, чтобы тот мог удовлетворить свои минимальные потребности. Ислам прятал деньги в подушку и никому их не давал.

Сам он родился в Сумгаите, но корнями был из Масаллинского района. 11 апреля 1991 г. его приговорили к расстрелу за изнасилование и убийство, из-за чего он попал в «обиженники». Сначала суд принял во внимание его здоровье и другие обстоятельства и дал ему 15 лет, но затем некто влиятельный вмешался и заставил пересмотреть приговор в сторону ужесточения. Поговаривали, что за смертным приговором, а впоследствии – за отказом в ходатайстве о помиловании стоял один из влиятельных мусульманских деятелей, родственники которого были потерпевшими. Парадокс – «деятель Ислама» требовал казни Ислама…

Гарик был большим охотником до хороших сигарет с фильтром, которые по «советской» традиции тогда запрещались [3]. Зная эту его слабость, окружающие старались угостить его сигаретой, чтобы понаблюдать за его неподдельной детской радостью. Некоторые, впрочем, злоупотребляли его любовью к сигаретам, вставляя в предлагаемую ему сигаретку самодельную хлопушку, сделанную из использованного стержня шариковой авторучки и спичечной серы. После нескольких затяжек сигарета вдруг взрывалась, оставляя Гарика с опаленным и перекошенным от обиды и негодования лицом. Еще долго после этого глухонемой что-то обиженно мычал на своем языке, а шутники гоготали.

Его родители думали, что он давно расстрелян, и не посещали его. По просьбе всего корпуса во главе со старшиной Саладдином, начальник тюрьмы Рагиф Махмудов телеграммой вызвал родителей Ислама для свидания с ним. Представьте себе, что мать, зная, что сына нет в живых, вызывается на встречу с «умершим» сыном. Увидев живого Ислама, престарелая мать крепко обняла его и не отпускала. Кажется, уже всего навидавшийся жизни, старшина Саладдин не выдержал этой сцены и покинул комнату свиданий. После свидания, Ислам от радости до вечера не умолкал, выбивая на железном столе в камере, как на нагаре [4], странные звуки. Это было его последнее свидание и последняя радость в жизни!

Накануне дня казни Ислам весьма «кстати» чем-то заболел, и его мучил жестокий понос. Поэтому, когда открылась «кормушка» его камеры и старшина жестом подозвал заключенного, сказав, что его поведут к врачу на укол, никто ничего не заподозрил. Ислам подошел к двери и сложив руки за спиной, высунул их из «кормушки». Саладдин защелкнул на них наручники – они всегда одевались на «вышаков», куда бы их не выводили – к адвокату, на свидание к родным, к врачу или в «подвал».

В последний момент Ислам, интуитивно почувствовав что-то плохое, забился в угол, встал спиной к стене и, что-то мыча, тряс головой, давая понять, что не хочет выходить. Сокамерники жестами стали уговаривать его выйти и наконец, буквально вытолкали его в коридор.

Другим заключенным, на кого пал в тот день жребий, был Назим Маддиев из камеры №131, родом из Мингечевира, тоже из «обиженников», приговоренный к расстрелу за тройное убийство. За день до расстрела Саладдин сказал ему, чтобы он приготовился к свиданию с родственниками. В тот день Назим побрился, выпросил у Саладдина новую полосатую «спецовку» и с нетерпением стал ждать. И вот Саладдин, открыв «кормушку», во всеуслышанье сказал Назиму: «Твои пришли и ждут тебя в комнате свиданий». Эти слова не услышать было невозможно, т.к. весь корпус знал о предстоящем свидании и держали ухо востро. Радость идущего на свидание – была общей радостью.

С ночи приготовившись к встрече, Назим спешно покинул камеру. Взбадривающие реплики некоторых осужденных остались со стороны Назима без ответа. Похоже, что, увидев, какова атмосфера в коридоре, Назим онемел. Но арестанты вскоре поняли, что его на самом деле ждет свидание с «подвалом» и с умершими родственниками…

Когда обе жертвы оказались в коридоре, их завели в старшинскую комнату. Дальше, по свидетельству очевидцев, все происходило быстро, как в кошмарном сне. Чуть ли не бегом по коридору промчались двое надзирателей, закрывая везде глазки камер. Скрипнула дверь подвала – этот жуткий скрип каждый смертник узнал бы среди тысяч звуков «пятого корпуса». Затем по коридору чуть ли не волоком протащили «вышаков» и втолкнули в подвал.

Вскоре из-за закрытой двери раздались глухие выстрелы. Они были достаточно хорошо слышны в смежной с «подвалом» камере №125. По словам одного из сидевших там заключенных, в немого и его товарища по несчастью исполнители всадили по полному магазину. Но и смертники-армяне в камере №126 тоже вели свой счет. По их словам, «казнили непрофессионально, в жертвы делалось много выстрелов, один раз мы насчитали целых семь!» В отличие от армян, другие смертники объясняли такой расход патронов не непрофессионализмом, а садизмом палачей. По их мнению, на тех смертниках, которые доставляли какие-то проблемы надзирателям или которых исполнители ненавидели, отыгрывались именно таким образом.

«Понимаете, когда перед исполнением читаешь смертный приговор, узнаешь, что он сделал, это туманит сознание. Я представлял, что он так мог поступить с моим братом. И такой гад должен по земле ходить?.. А цена жизни… Цену жизни он сам себе определил»,- считает бывший начальник Баиловской тюрьмы в 1976-78 гг. Халид Юнусов.- «Был случай: дядя и племянник – скотокрады – убили двух милиционеров. Одного из них не сразу, так как тот умолял: «Не убивайте, у меня трое детей и еще двое детей моего умершего брата…». Негодяи, я таких просто за людей не считаю.

Смотрю на парня, а он: «Это дядя, не я». Дядя ранее пять раз судим был, здоровяк, у него шеи не было, мы на руки не могли наручники надеть, такие запястья широкие. Однажды он, отжимаясь, под потолком повис и тревогу поднял. Стражник открыл камеру, он бросился на него. Тогда мы на него вчетвером навалились… В общем, завели дядю в «кабинет», а он никак не хотел на колени становиться, пришлось применить силу, сбить с ног. Он упал, ударился головой о бетонный пол… Ему всадили семь пуль, голова у него была размозжена, мозги во все стороны. Я даже подумал, что халат надо было надеть… Он же еще дышал, здоровяк. Ему не преступником надо было становиться, а как-нибудь на добро свои способности использовать. В общем, дышит… Вдруг меня, сам не знаю откуда, осенило – подошел, под лопатки два выстрела ему дал, в легкие.

Потом племянника привели. Он, как увидел труп, тут же упал. Врач констатировал: «Не надо, уже готов…». Мы на всякий случай сделали три контрольных выстрела…» [5]

Исполнитель казней в Днепропетровском СИЗО-178 вспоминал: «После первого выстрела к казненному подходил врач, проверял пульс. Если пульс прощупывался, то нужно было стрелять еще. Иногда приходилось стрелять по нескольку раз, а человек все никак не умирал… Как-то одному из исполнителей пришлось стрелять 16 раз. Конечно же, лучше было бы, если бы казнь осуществлял не живой человек, а робот…» [6]

Примерно через полчаса вышедший из подвала старшина открыл воду, чтобы смыть кровь со стен и пола. На улице завелась и отъехала «труповозка». Закончив дела в подвале, старшина и надзиратель закрыли его дверь и прошли к выходу, на ходу открывая глазки камер. На сегодня они закончили свои страшные дела.

По традиции, в этот день ни обед, ни ужин никто не брал. Зная это, никто еду в корпус и не приносил.

Заключенные, поминая убитых товарищей, читали поминальные молитвы. Из «общака» раздали похоронное пожертвование (эхсан): 1 пачку сигарет, 1 пачку чая (50 г), немного сахара и галет. Все перечисленное в достаточном количестве хранилось в «общаке» корпуса, как «НЗ» (неприкосновенный запас).

Так закончилась эта операция, в которой было продумано все, чтобы усыпить бдительность жертв. Не говоря уже о психологической подготовке Назима к «свиданию», думается, что были приняты в расчет даже немота Ислама и близость камер 118 и 131 к старшинской комнате – практически никто из смертников так и не успел увидеть, что творилось в коридоре…

Следует отметить, что, согласно международным стандартам, «не должен приводится в исполнение смертный приговор в отношении … лиц, потерявших рассудок» [7]. За 4 года до казни Ислама ООН также порекомендовала государствам-членам «исключение смертной казни в отношение умственно отсталых или психически недееспособных, будь то на стадии вынесения приговора или казни» [8].

[1] В Днепропетровске казнили в 4-5 часов утра
[2] Армяне рассказывали, что на самом деле «подъехавшую машину было слышно, просто
расстрела не ждали, т.к. Эльчибей перед президентством обещал отменить смертную казнь».
[3] Оплавив и сплющив фильтр, а затем заточив образовавшийся кусочек пластмассы, можно
было получить острое лезвие, использовав его для самоубийства. По этой же причине
в то время не разрешались и очки.
[4] Азербайджанский барабан, на котором играют руками.
[5] «Зеркало», №19, май 1997 г.
[6] «Факты и комментарии», 18 марта 2000 г.
[7] «Меры, гарантирующие защиту прав тех, кто приговорен к смертной казни» (п.3), приняты
резолюцией ЭКОСОС ООН №1984.50 от 15 мая 1984 г. и одобрены резолюцией ГА ООН №39/118,
принятой 14 декабря 1984г.
[8] Резолюция ЭКОСОС ООН №1989/64, принятая 24 мая 1989 г.

 «КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ»

На следующий день скрываться уже не было смысла. «Труповозка» подъехала своим ходом около 9-ти часов утра, в камерах, как обычно, закрыли глазки, исполнители прошли к подвалу… В камерах напряженно ждали, к какой камере подойдет старшина Саладдин.

В тот день были расстреляны трое, и все из одной, 132-й камеры. По словам очевидцев, «в этот день было продемонстрировано, как нужно уметь умирать и не бояться смерти».

Первым был Роман Богданов или Рома, как его все звали ввиду его молодости. Открыв «кормушку», Саладдин окликнул Рому, потребовав подать руки в кормушку. Рома не сразу подошел к «кормушке», т.к. после вчерашних переживаний был взволнован. Препирательство между ними продолжалось около 10 минут. Саладдин настойчиво потребовал, чтобы Рома подошел к «кормушке» и протянул руки. Сцена для притихших заключенных была поистине душераздирающая.

Наконец, по корпусу раздались крики заключенных. «Арестанты» советовали Роме не противиться: ведь если приговор уже утвержден, то он должен быть приведен в исполнение. Например, бывалый уголовник Фамиль по кличке Федя из 129-ой камеры советовал: «…Твое сопротивление, кроме вреда, ни к чему не приведет. Если наши приговоры будут утверждены, то нас тоже это ждет. И смерть нужно встречать достойно». Федин совет всем понравился, и со всех сторон начали раздаваться подбадривающие крики. Присутствовавший при этой сцене начальник тюрьмы отнесся к этому сеансу психологической подготовки спокойно и дал возможность осужденным «выпустить пар».

Роме поддержка других заключенных как будто придала дополнительные силы. Он смирился с ситуацией – подошел к кормушке и из-за спины протянул руки. Открылась дверь и он в наручниках вышел в коридор.

От двери 132-ой камеры до двери подвала примерно 20 метров. Проходя мимо каждой камеры, Рома подходил к дверям и прощался с каждым. Осужденные в свою очередь приветствовали его мужество. Простился и со своим подельником Салманом, сидевшим у самого подвала, в камере №125: «Салман, я пошел… До встречи!» Он имел в виду обычай казнить в один день всех подельников-смертников.

От двери подвала Рома обратился ко всем с последними словами: «Дай Бог, чтоб перед всеми вами открылась дверь, ведущая на свободу!»

Хлопнула дверь, и из подвала послышались несколько глухих выстрелов.

Тут уместно привести мнение бывшего смертника о том, насколько опасно было злить исполнителей перед расстрелом: «Обычно, если им не нравился характер арестанта, его манера и поведение, то его убивали с особой жестокостью, получая при этом удовольствие, и приговоренный принимал мученическую смерть. Исполнители приговоров из профессионалов превращались в маньяков». Так что Федя знал, что советовал шедшему на казнь товарищу [1].

Кстати, натянутые нервы и чуткий слух смертников уловили, что, выпустив из камеры Ромку, старшина запер на двери не все замки, а только один. В камере напротив догадались, что в 132-ю камеру придут еще раз, и начали с нею переговоры, чтобы узнать и передать родственникам последнюю волю казненных. Однако в 132-й суеверно восприняли этот шаг доброй воли в штыки и обругали доброхотов.

Однако, вернувшись из подвала, Саладдин действительно вновь подошел к «кормушке» 132-ой камеры. На этот раз подошла очередь Эльшада Фатуллаева. Он был молод, около 25 лет. В психологическом плане он был уже подготовлен. Но, перед тем, как протянуть руки к «кормушке», он все же с упреком сказал Саладдину: «Ведь ты же мне обещал!..» На что Саладдин очень резко бросил: «Кто я такой, чтобы тебя помиловать?!».

Смысл этого диалога смертники осознали позже, когда проанализировали поведение Эльшада и его отношения с Саладдином. Некоторые смертники полагали, что Саладдину удалось завербовать Эльшада, используя его молодость и жажду жизни. А может быть, они ошибались, и заключенного просто «кинули», не сдержав обещание за помощь в помиловании – такие случаи, хоть и редко, но случались. Как бы то ни было, эта тайна умерла за дверью подвала…

После слов старшины Эльшад тихо протянул руки к кормушке. Когда на них надели наручники, без сопротивления вышел в коридор.

Наступили самые волнующие и жуткие минуты. Молодой, жизнерадостный человек ласково прощался с каждой камерой, желая всем свободы. И будучи еще живым, слышал из каждой камеры в ответ слова, адресуемые только усопшим: «Аллах сяни ряхмят элясин!» («Упокой тебя Господь!»).

В корпусе в камере №123 содержался его «подельник» Видади. Он тоже был очень молод, примерно 22 лет. После доставки в корпус они не разговаривали друг с другом, обвиняя друг друга в совершенном преступлении. В тот день – в день расстрела Эльшада,
они помирились. Подойдя к камере своего «подельника», он приветствовал Видади и пожелал ему скорейшего освобождения. Видади тоже пожелал ему божьей милости, и добавил, что его тоже скоро поведут в подвал – ведь обычно подельников расстреливали в один день! Эльшад в ответ посоветовал ему быть терпеливым – это были его последние слова.

Снова из подвала донеслись глухие звуки выстрелов.

Трупов расстрелянных, по существовавшей инструкции, родственникам не выдавали и хоронили анонимно, под номерами. В отношении Эльшада Фатуллаева, если верить прессе, не выполнили и простой чиновничьей формальности – не известили семью. Рассказывают почти невероятную историю, что вплоть до самой отмены смертной казни в феврале 1998 г., когда выяснились имена всех выживших, родственники носили ему передачи и писали президенту письма о помиловании.

Этого едва можно было ожидать от Саладдина, который был в хороших отношениях с семьей Эльшада и отличался добросовестностью в таких вопросах, всегда срочно сообщая семье расстрелянного дату казни для устройства своевременных поминок. Во всяком случае, ветераны-смертники утверждают, что мать Эльшада умерла от горестной вести, а родственники Видади, пришедшие к нему на свидание несколько позже, уже были в курсе смерти Эльшада. Зато позже, при Кахине, смертники часто были свидетелями сцены, когда в корпусе выкрикивали имя смертника, к которому пришли на свидание родственники (разумеется, с передачей), но который уже давно умер!

…Видади, полагая, что его расстреляют в тот же день, воспользовавшись моментом, прощался с корпусом. Но в тот день судьба была благосклонна к нему. Саладдин с трудом убедил его, что «исполнение» его не касается.

И действительно, в тот день третьей жертвой был Андрей Щетинов [2] – очень спокойный, тихий заключенный. Его супруга за соучастие тоже была приговорена к 15 годам заключения. Вместе они убили, расчленили и похоронили на даче несколько человек. Он сам рассказывал сокамерникам, что пил кровь убитых и ел их мясо. За это в корпусе его называли «Людоедом». Саладдин же почему-то прозвал его «Штирлицем».

Когда Саладдин открыл «кормушку» 132-ой камеры и бросил: «Штирлиц, руки!», Андрей уже был готов к выходу. Он поправил на голове шапку, попрощался с сокамерниками и повернулся спиной к «кормушке». Когда его вывели в наручниках в коридор, он вначале своим низким голосом поздоровался со всем корпусом. Саладдин, подтолкнув его в спину, скомандовал: «Пошел!» Тот, сделав шаг, повернулся к старшине и попросил у него сигарету. Саладдин не спеша достал из пачки сигарету, сунул ее в рот зеку и поднес зажигалку. Один из исполнителей торопил Саладдина, но тот дал заключенному докурить. Андрей, поблагодарив его, попрощался с корпусом и пошел в сторону подвала. В конце своего пути, пожелав всем свободы, спокойно вошел в подвал.

Послышались несколько выстрелов, и таким образом, в этот день исполнение приговоров завершилось. Рассказывают, что в камере №132 был еще один смертник, некий Зульфугар, который после казни всех других сокамерников ожидал, что придут и за ним. От ожидания расстрела он повредился разумом…

Несколько слов о дальнейшей судьбе Видади. Уже потом адвокат сообщил ему, что, действительно, некий «Комитет матерей» подготовил обращение к президенту с просьбой о его помиловании, и этому обращению был дан ход. Но эта радостная весть уже не помогла смертнику. После всех пережитых волнений Видади в течении одного дня заболел желтухой. В тот же день врачи начали делать ему инъекции. Эти процедуры продолжались несколько дней, но через неделю у него уже отнялись ноги.

Через некоторое время родственники Видади пришли к нему на свидание, но его тяжелое состояние не позволило ему встретиться с ними. Саладдин несколько раз пытался поднять его, но безрезультатно. Мать в комнате для свиданий умоляла о встрече с сыном. Видади стонал на койке и также умолял о последнем свидании. Заключенные попросили Саладдина, чтобы Видади отнесли на свидание на носилках, чтобы мать с сыном попрощались. Саладдин категорически отказался, заявив, что руководством это запрещено. Отказ буквально добил заключенного, и в считанные минуты Видади скончался. Ни мать сына не увидела, ни Видади не смог сказать ей последнее слово.

Эта жуткая сцена надолго останется в памяти ее свидетелей.

[1] Позиция ООН в этом вопросе выражена в резолюции ЭКОСОС ООН №1984/50 от 15
мая 1984 г., одобренной резолюцией ГА ООН 39.118 от 14 декабря 1984 г.: «В случае
приведения смертного приговора в исполнение эта процедура должна осуществляться
таким образом, чтобы причинять как можно меньше страданий»
[2] В некоторых документах упоминается как «Щетин».

 НЕПОКОРНЫЕ БРАТЬЯ

Следующее исполнение приговоров началось 20 февраля, как всегда, в субботу, в 9 часов утра и завершилось лишь в 2 часа дня. Причиной было неожиданно встреченное палачами сопротивление осужденных.

После завтрака в корпус пришли «исполнители», начальник тюрьмы, прокурор. Закрыли глазки на дверях, прошли к подвалу. Слышно было, как один из исполнителей, не успевший сделать это заранее, снаряжает магазин пистолета. Кто-то спрашивает у старшины: «Сколько?» Тот отвечает: «Трое. Двое в 121-й и еще один – там». Через щель в двери заключенные видят, как Саладдин показывает рукой в сторону соседней с подвалом 125-й камеры. Ну, ясно – Салман, ведь его подельника казнили на прошлой неделе…

Подходят к 121-й камере, где содержались два родных брата Бейляр и Гардашхан, приказывают одному из них подать руки в кормушку. Тот отказался, его поддержал и другой. Братья решили не выходить из камеры и громко кричали, что их дело было неправильно рассмотрено, и на их многочисленные жалобы даются необоснованные ответы. Требовали начальника тюрьмы и прокурора.

Тем, уже прошедшим в подвал, доложили. Из подвала вышли недовольный «хозяин» тюрьмы Рагиф Махмудов и прокурор по надзору Сархад Рамизов [1]. Уговоры, что уже поздно, что приговор утвержден и сегодня должен быть приведен в исполнение, не сработали. Братья в отчаянии разбили лампочку, и плеснули на нею кружку воды, полагая, что ток от оголенных проводов будет бить тех, кто притронется к мокрой штукатурке. Окно завесили одеялом и спрятались в «мертвой зоне» по углам. Камера погрузилась во мрак. На призывы подойти к кормушке братья ругались, грозились, бросались металлическими мисками и ложками.

Но братья жаловались не только на сам приговор. По словам армян, они обзывали исполнителей «бинамуслар» (бесчестные) и требовали расстрелять смертников-армян раньше них или хотя бы убрать их из корпуса на время расстрела, чтобы не умирать «на глазах у врагов», которые тогда содержались в камере №126, почти напротив: «Пошлите нас лучше на фронт, пусть нас там армяне убьют!» Даже спустя семь лет, армяне, которые тогда уже чувствовали себя частью блатного сообщества, не считали, что в этой последней святой просьбе приговоренных содержалось что-то для них оскорбительное («все с одинаковым клеймом!») и с возмущением отзывались лишь о дальнейших действиях палачей.

Те, опасаясь, что у отчаявшихся братьев может оказаться какое-либо оружие, побоялись войти вовнутрь. По словам бывшего смертника-очевидца, «с этого момента началось что-то ужасное и невообразимое. Работники тюрьмы не решились открыть двери камеры. Поэтому они через окошко-«кормушку» забросили в камеру шашку со слезоточивым газом. Однако кормушку не закрыли, и газ распространился по всему корпусу. Несмотря на это, братья отказывались выйти из камеры и поклялись умереть вместе. Через окошко в двери камеры начали стрелять вовнутрь. Я успел насчитать около 40 выстрелов»… Армяне насчитали 36 выстрелов.

«Когда к первому исполнителю присоединился еще второй, сосчитать количество выстрелов было невозможно. Был слышен шквальный огонь».- продолжает Смертник. – «Корпус был превращен в настоящий полигон. Исполнители даже боялись рискнуть просунуть руку в камеру». Исполнители то стреляли, то принимались вновь уговаривать братьев выйти. Прекращали обстрел и отходили от дверей, потом тихо подкрадывались и вновь стреляли, стараясь застать братьев врасплох. В темной камере с разбитой лампочкой гремели выстрелы, неслись проклятия. Весь корпус был загазован.

Братья обращались к другим смертникам за поддержкой, требуя, чтобы те подняли «хипеж» – кричали, били мисками по дверям. Но все помалкивали, понимая, что бунт может им дорого обойтись. Наоборот, многие, вроде фаталиста Феди, уговаривали их не сопротивляться и выйти из камеры…

Наконец, около двух часов дня, поняв, что так они ничего не добьются, один из сотрудников корпуса вышел наружу, вроде бы намереваясь стрелять через окно. Двое исполнителей караулили у «кормушки» Но в маленьких камерах типа 121-ой подстрелить кого-то через окно, тем более занавешенное, было достаточно сложным делом. Мешали жалюзи на окне, три ряда решеток, наконец, верхний ярус нар, который перекрывал сектор обстрела. Да и выстрелы на открытом воздухе могли привлечь внимание жильцов окружающих тюрьму
Поэтому, просунув через жалюзи и решетку длинную трубу, надзиратель начал долбить ею по металлической сетке, натянутой поверх решетки, пока не прорвал ее и не сорвал с окна одеяло. В камеру ворвался узкий луч света. В этот момент у одного из братьев сдали нервы и он бросился в другой угол. Этого и ждали. Беднягу настигла пуля и он со стоном упал на пол. Увидев это, второй брат с криком «я тоже умираю с тобой», обнял стонущего брата и оба затихли под градом пуль.

Оставив в камере агонизирующих братьев, которые некоторое время сильно, на весь корпус хрипели, исполнители подошли к 125-й «хате» по соседству с «подвалом». Заключенного Салмана уговаривать выйти не пришлось – психологически он уже был готов после расстрела подельника, да и был напуган зверской расправой. Поэтому, когда Саладдин открыл кормушку и уважительно подозвал Салмана: «Салман-бей [2], иди!», тот не замедлил подать руки в кормушку. Вышел в коридор, по обычаю одетый во все чистое (он специально хранил на этот случай новую футболку лимонного цвета). Коротко попрощался с корпусом, пожелав всем избежать смерти [3]. Всем, кроме «общака» Рамиза, с которым у него была «разборка». Он выкрикнул нецензурное ругательство в его адрес и ушел в подвал, дверь которого располагалась в паре метров от его камеры. Салмана увели, и из подвала раздалось несколько глухих выстрелов. Говорят, их было всего два – смертельный и контрольный.

Это было последним смертным приговором в Азербайджане, приведенным в исполнение. Но, к сожалению, не последней насильственной смертью в «пятом корпусе».

Я был в 121-ой камере, естественно, не снабженной мемориальной доской. Семь лет спустя эта небольшая камера примерно 2х2,10 м с двухэтажными нарами, с отремонтированным туалетом, не производила зловещего впечатления. [4] На чисто выбеленных стенах уже не осталось следов пуль, которые «украшали» их еще долгое время после казни. Непроизвольно, оторвавшись взглядом от лиц содержащихся там заключенных, смерил взглядом траекторию полета пуль из «кормушки». На секунду стало жутковато…

Но вернемся к свидетельству очевидцев: «За то, что убитые братья доставили им неудобства, надзиратели унесли их трупы не на носилках или одеялах, а схватив за ноги, уволокли в подвал корпуса». В соседних с подвалом камерах был слышен глухой стук, когда их сбросили вниз в подвал, как мешки с картошкой. Старшина корпуса Саладдин, пока палачи тащили казненных, кричал остальным смертникам: «Смотрите, так надо тащить собак!» Подразумевалось, что каждого арестанта, кто окажет сопротивление, будет ожидать такая же участь. Весь коридор был в крови».

Как вспоминал много лет спустя один из смертников, сидевший в одной с Салманом камере №125, Николай Шурупов [5], головы казненных явственно стучали по ступенькам, когда их стаскивали в подвал: «Данг, данг, данг!». Вскоре послышался звук подъехавшей автомашины, и трупы увезли.

Как ни старались работники тюрьмы, но эту часть коридора от крови до конца так и не отмыли, и она еще долго притягивала взоры заключенных во время утренних поверок.

Залитую кровью камеру №121 отмывали водой из ведер. Одного из надзирателей от вида «кровавой бани» стошнило прямо в коридоре. Приведенный в корпус для уборки «баландёр» плакал и отказывался мыть камеру…

Следует отметить, что ввиду того, что была нарушена процедура казни, казненные братья смогли рассмотреть в кормушку или же опознать по голосу двоих исполнителей и громко называли их по имени. Одного из них видели с пистолетом в руках и другие свидетели через щель в двери. С тех пор их узнали все в «пятом корпусе» и даже годами позже передавали их имена все новым и новым поколениям смертников. Но, несмотря на очевидный «прокол» в работе и непрофессиональность, оба исполнителя остались на работе в тюрьме. Правда, одного из них смертники выжили-таки из корпуса. Когда он вновь появился на смене после расстрела, его обругали, освистали и забросали посудой, так что он сбежал и больше в корпусе не показывался. Однако второй даже был повышен по службе. Если я не называю здесь их имен, то лишь потому, что они в самом деле были исполнителями – и в прямом, и в переносном смысле, а виновником этой кровавой трагедии, несущим основную ответственность за то, что происходило, было начальство тюрьмы.

…Кстати, именно про братьев, бывших земляками Исы Гамбара, подписавшего отказ в их помиловании, среди смертников ходили слухи, что они в ходе какой-то деревенской «вендетты» зверски убили целую семью дальних родственников Гамбара (девять человек, включая детей!). Эта родственная связь якобы и послужила причиной того, что смертный жребий пал именно на них. Может быть, и так…

А три года спустя родители Бейляра и Гардашхана были приглашены в Аппарат Президента, где им было объявлено о несправедливости отказа в помиловании этих лиц. Вполне возможно, что под этим более чем запоздалым решением был политический расчет. Во всяком случае, тогда в информцентре возглавляемой И.Гамбаром партии «Мусават» отметили, что отцу  Б.Кязимова власти якобы предложили представить иск в отношении бывшего президента А.Эльчибея и тогдашнего спикера парламента И.Гамбара [6]. При очередной активизации партии «Мусават» во время президентских выборов 2003 г., отец казненных вновь обратился к властям с требованием наказать И.Гамбара (Эльчибей к этому моменту уже умер). Может, и на сей раз подсказали…

При всем моем сочувствии идее внести ясность в вопрос выбора заключенных для последних расстрелов, не хочу сбрасывать с счетов, что за год власти Народного Фронта были расстреляны по законным приговорам всего 8 человек. В то же время за один только 1995 г. без всяких приговоров было абсолютно незаконно замучено в 6-7 раз большее количество смертников, причем методами, на которые в Уголовном Кодексе найдется не одна статья. Поэтому полные пафоса статьи в правительственной прессе, обличающие «негуманность Гамбара и Эльчибея», сильно фальшивят, когда разговор заходит, о наступившей позднее «эре гуманизма»…

Подозрительную роль в расстрелах играл Саладдин. Например, довелось слышать от смертников мнение, что он сам якобы был исполнителем. Такого рода упорные слухи циркулировали одно время по тюрьме и каким-то образом были доведены до сведения сына Саладдина, который тоже работал в тюремной системе. Видимо, после этого дома состоялся тяжелый семейный разговор, который надолго выбил старшину из колеи. Саладдин, придя в корпус, пытался убедить авторитетных заключенных, что он к расстрелам отношения не имел, и что его роль заключалась лишь в заковывании рук жертв в наручники и доведении их до подвала, где их уже ждали исполнители. Но у тех сомнения все же остались…

Осталось добавить, что девятый смертник, Акиф Мамедов, содержавшийся в камере №131, не дожил до казни 15 дней. Пять лет спустя официально сообщили, что он умер от болезни. Он действительно был тяжело болен. Если верить позднейшим публикациям в официозе, то и его здоровье подкосило постоянное ожидание смерти (вспомним судьбу Видади!).

Свидетель вспоминает: «До сегодняшнего дня помню, в тот день на смене был контролер Намиг. Акиф с трудом дозвался его и попросил стакан холодной воды. Контролер из жалости исполнил его просьбу. Выпив воду, примерно через 10 минут Акиф скончался.
Если бы Акиф Мамедов дожил бы до дня исполнения приговора, то, несмотря на болезнь, все равно был бы расстрелян. Если расстреливают с рождения глухонемого человека, значит, ни для какого больного не делается исключения. В демократических, цивилизованных странах, больного осужденного вначале полностью излечивают, а уже затем расстреливают. Нашему государству даже до такого «гуманизма» еще очень далеко. Если нужно, т.е. если наступила дата приведения приговора в исполнение, то больного могут расстрелять прямо на койке»

[1] Имена и фамилии обоих изменены.
[2] Господин, уважительное обращение к мужчине в Азербайджане и Турции.
[3] По другой версии, он успел лишь обругать «общака» и сразу был заведен в подвал.
[4] В 2004 г. камеру расширили в 1,5 раза за счет соседней, и превратили в 4–местную.
[5] Пока писалась книга, умер от тяжелой болезни.
[6] Газета «Зеркало», 3 августа 1996 г.

 ТРАДИЦИИ ПЯТОГО КОРПУСА

Хотя тень смерти все время витала над узниками “пятого корпуса”, но шли дни, месяцы, годы, и они втягивались в тюремную жизнь, которая имела свои традиции, охраняемые авторитетными заключенными-”законниками”.

По обычной логике, казалось бы, на грани жизни и смерти должны были бы получать иной вес слова, поступки людей, должна бы происходить переоценка обычных ценностей. Человек вроде должен был бы очищаться чувством скорой смерти и становиться чище…

На деле ничего этого не происходило. Смертники, будучи вырваны не только из обычного человеческого общества, но и из привычной уголовной среды, конечно же, чувствовали тягу к человеческому существованию. И, не исключено, что будучи в условиях, максимально приближенных к домашним, будучи часто посещаемыми родными и близкими, контактируя со священниками и врачами-психологами, они бы вышли на этот уровень осознания своего преступления, когда раскрытая дверь в вечность вызывает слезы раскаяния. Не случайно такой сильной, хотя и неглубокий след оставляло на них каждая встреча с родственниками, и запоминался каждый человечный поступок типа дачи надзирателем стакана воды умирающему…

Но в случае с “пятым корпусом” смертников практически полностью изолировали от внешней жизни, от любого напоминания о наружном мире (в 1994-97 гг. даже не разрешали иметь радиоприемник). А четыре сочившиеся сыростью осточертевшие стены, если что и напоминали, то только не волю, семью, раскаяние. Скорее, дни, проведенные в кампании уголовников в следственном изоляторе или “крытой” тюрьме, где царили тюремное “братство” и стремление не сдаваться и упираться до конца. Оттуда тоже уводили, и чаще всего, это тоже были невеселые минуты…

Вот этот мир, за неимением другого примера, и пытались скопировать и воспроизвести смертники “пятого корпуса”.

Здесь, среди заключенных, часть которых была “черной масти”, профессиональными преступниками, сохранялось подобие воровского порядка, основанного на строгой иерархии.

Как и везде в местах лишения свободы, эта иерархия строилась на четком разделении на касты, или “масти”, выражаясь на тюремном жаргоне-”фене”. “Масти”, в свою очередь, делились, на другие, более мелкие подгруппы. В основу такого деления ложились профессия, характер совершенных преступлений, свойства личности, сексуальная ориентация.

Например, наиболее привилегированную в тюремном сообществе “черную масть” составляют “воры”. В отличие от обиходного языка, где слово “вор” означает человека, который тайно незаконно похищает чью-то частную собственность, в тюрьме это означает профессионального преступника, выполняющего “воровской закон”. Смысла описывать то, что в него входит, я не вижу, т.к. это многократно уже описано в прессе, в бульварной и специальной литературе.

В особом почете среди уголовников т.н. “воры в законе”, т.е. “коронованные” собранием таких же “воров в законе” (“сходняком”) преступники. Они являются высшими авторитетами в уголовном мире, зачастую – единоличными трактователями “поняток” во время “разборок” конфликтных ситуаций среди заключенных. В последнее время появилась тенденция только таких заключенных и называть “ворами”, в то время как остальные составляют “черных заключенных”. “Воров в законе”, которым жаргон азербайджанских тюрем и местная пресса присвоила имя “лоту” [1] (лоту Бахтияр, лоту Юнус и т.п.), в Азербайджане никогда не было много. Власти стремятся их физически истребить или, по меньшей мере, принизить их моральный авторитет.

Отмечу, что в основе “закона” лежит уважение “мастей”, соблюдение
и пропаганда “поняток” – основных понятий и неписанных правил поведения [2]. Суммируя содержание “поняток”, можно сказать, что ее содержанием является примерно такие же нормы поведения и общежития, что и на воле. Уважай товарищей; не ругайся матом без веских причин, но если это произойдет, ни в коем случае не затрогивай мужского достоинства и мать противника; разбирайся с конфликтами словами, а не кулаками; не воруй у ближних; помогай нуждающимся; уважай старших по возрасту, покровительствуй младшим; не доноси на товарищей и т.п. Однако эти нормы распространяются только на своих, но не на “красную” и “голубую” масти.

Внутри “черной масти” есть и другие категории, общим для которых является соблюдение “закона” и уважение “законников”. Именно на них лежит коллективная обязанность наблюдения за уголовным порядком в тюрьме (за “положением”).

На вершине уголовной иерархии в конкретном корпусе или тюрьме стоит “смотритель общака”, или просто “общак” [3]. В его персональную обязанность входит пополнение и распределение материально-денежного фонда заключенных – “общака”, помогающего им выжить и обеспечить себе некоторые незаконные услуги. В камере, где хранится общак – “общаковой хате”, обычно собирается подходящая компания блатных, “смотрящих” за “положением”, или “положенцев”.

Почти в самом низу этой пирамиды находятся “голубые” заключенные. Это пассивные гомосексуалисты и приравненные к ним по статусу (“петухи”, “обиженные”, “пидоры”, “фуфлошники”, “крысы”). Это подлинные неприкасаемые, которым уже никогда не подняться со дна ни ступенькой выше.

Самую же низшую, “красную масть” составляют лица, сотрудничающие с тюремной администрацией, например, “суки” (“бляди”) [4] – внутрикамерные секретные агенты “кума” (начальника оперативной части), “погонники” (военные, бывшие сотрудники правоохранительных органов), “активисты” (участники разного рода самодеятельных объединений заключенных, инициированных администрацией) и пр. В “закон” входит беспощадная борьба с “красной мастью”, так как она выступает в среде заключенных с тех же позиций, что и администрация, мешают соблюдению “поняток”. Учитывая отношение “черных” к “погонникам”, последних обычно держат в особой колонии для бывших административных работников (в Азербайджане это колония №9). А в “пятом корпусе” для этой категории была отведена 125-я “системная” камера.

Однако в последнее время, в связи с появлением политических заключенных, большую часть которых составляют именно “погонники”, отношение к “погонникам” стало более дифференцированным, и например, военных и опоновцев отделили от “ментов” и приравняли к “мужикам”. В некоторых случаях бывших “погонников” даже пропускают в лидеры – на уровне камер и выше. А к политическим “погонникам” в целом относятся, если не с симпатией, то хотя бы нейтрально. Многое решает и материальное
положение “погонника”.

Необходимость в пересмотре этой части “поняток” возникла в конце 1995 – начале 1996 гг., когда в обычные “зоны” (колонии), как на заклание, поступили десятки политических “погонников” из числа сотрудников Отряда полиции особого назначения. Тогда, как рассказывают уголовники, “лоту Бахтияр” на сходке “воров” оценил такой ход властей как провокацию с целью расправиться со своими противниками руками уголовников – такие приемы часто использовались и в сталинское время, но прецедентов не было уже десятки лет. По решению “воров” уголовники не стали трогать политических “погонников”, с условием, что те будут уважать “понятки” и не станут вмешиваться в “воровские” дела.

Наиболее ярко это проявилось, например, в ходе событий в Гобустанской тюрьме в январе 1999 г., когда группа политзаключенных захватила оружие и, открыв камеры, выпустила
уголовников. Смотревший за “положением” в этой тюрьме лоту Юнус после короткого анализа ситуации приказал уголовникам вернуться в камеры, так как, по его мнению, это была “разборка” между бывшими и нынешними “погонниками”, до которой “черным” заключенным нет дела [5]. Так и произошло.

В результате в активные события были вовлечены всего около 35 человек из 500 заключенных этой “крытой” тюрьмы. Полезно также отметить, что среди заключенных, давших показания на суде о персональной вине того или иного заключенного, преобладали “петухи”, чем “черные” подследственные сильно возмущались: “Они же за пачку сигарет все, что хочешь, скажут!”. В конце концов один из “обиженных”, пытаясь снять с себя обвинение в государственной измене, как неотразимый аргумент, заявил: “Ну что же это за государство, которое могут свергнуть “обиженники”?!” По скамье подсудимых и в зале прошел смешок, и судьи, сдавшись, сняли с “обиженников” позорное клеймо…

Остальные заключенные попадают в категорию “мужиков”, или в “серую масть”. Для них обязательно соблюдение “тюремного закона”, представляющего собой смягченный вариант “воровского закона”. Например, в отличие от “воров”, “мужикам” позволительно состоять в политических партиях и общественных организациях, иметь жен, семью, работать в государственной сфере, да и в “зонах”
им не возбраняется работать на производстве – но не участвуя в руководимой властями различного рода общественной активности. Но при этом обязательным условием хороших отношений с “черной мастью” является уважение “мастей”, “поняток” и пополнение “общака”, откуда “черным” выделяется особый пай.

В период независимости в “пятом корпусе” появились специфические группы смертников, к которым было трудно сразу определить свое отношение.

Например, армянские боевики из Карабаха. По формальным признакам они были ровней большинству в корпусе, так как были осуждены за убийство при отягчающих обстоятельствах, да и воевали против того же государства и тех же “ментов”, которых “блатные” ненавидели. С другой же стороны, они были врагами той нации, которую представляло большинство заключенных.

Большинство заключенных приняли армян за ровню (“на нас одно клеймо”). Но одного из армян, т.н. “автобусного террориста”, путем террористического акта зверски убившего в рейсовом автобусе десятки женщин и детей – а это считалось нарушением “поняток”, не стал поддерживать никто. Даже свои отвели ему место в туалетном углу (“на севере”), определив в “голубые”.

Трудно было определиться и с “погонниками”. Некоторым из армейских офицеров, как говорят, в угоду “поняткам” определили место под нарами, а то и истязали до смерти. Гораздо сложнее было с погонниками, которые по своим преступлениям были убийцами “ради чести”, “политиками” и т.п.

Некоторые “погонники” своим поведением заслужили уважение, не только не поддерживая администрацию, но и активно борясь с ее произволом. Например, таковыми являются некий бывший следователь А., бывший армейский полковник Альакрам Гумматов,
бывший министр обороны Рагим Газиев и т.п. В отличие от многих унижавшихся перед уголовниками “погонников” они выжили и при этом заслужили к себе уважение. В результате их приравняли к “мужикам”, хотя эти “погонники” так и не приняли волчьих законов преступного мира, воспринимая себя в качестве “случайных пассажиров” этого “поезда”.

По отношению к “поняткам” существует классификация заключенных по поведению. Например, “хорошие ребята” или “арестанты” – это соблюдающие “понятки”. В отличие от них, есть “быки”, которые стараются каждый конфликт решать физической силой, “мутилы” – те, которые ради своих корыстных целей заведомо неверно толкуют “понятия”, провоцируют конфликты, “беспредельщики” – не признающие “поняток”.

Специфика “пятого корпуса” вносила в “понятки” и их исполнение некоторые коррективы. Например, в отличие от “зоны” корпус имеет камерное содержание заключенных, причем перевод заключенного из одной камеры в другую строго контролировался администрацией. Соответственно, существовала возможность, чтобы та или иная камера (“хата”) “беспредельничала”. Об этом периоде 1993-1994 гг. ветераны-смертники до сих пор вспоминают с содроганием.

Так, “петухи”, которых отсадили в большую камеру №133, где они составляли заведомое большинство, из отверженных, которыми они были в своей первоначальной камере, сами превратились в садистов-истязателей (“прессовщиков”) и в реальную угрозу для тех заключенных, которых сажали в “пресс-хату”. И “блатные” ничего с ними поделать не могли.

Однако, помимо простого (уголовного), был и т.н. “ментовской беспредел”, когда надзор точно так же открыто пренебрегал элементарными писанными правилами обращения с заключенными. В результате него, по некоторым данным, в “пятом корпусе” в 1994-98 гг. погиб примерно каждый третий смертник.

Из специфических традиций именно “пятого корпуса” можно упомянуть культивируемую в себе постоянную готовность заключенных к расстрелу, которая уменьшилась, точнее сказать, притупилась, лишь через длительный период неисполнения смертных приговоров. Так как расправы происходили по строго определенным дням, по субботам и воскресеньям заключенные обычно соблюдали тишину. В “общаке” же в качестве “неприкосновенного запаса” всегда держали продукты для поминовения расстрелянных.

Осталось добавить, что в Азербайджане куда меньше уважают “понятки”, чем в России. Кроме того, многократно сидевшие на особом и строгом режиме заключенные (“особняки”, “строгачи”) лишь посмеиваются над доходящими до идиотизма “приколами”, которые царят среди амбициозных “малолеток”. Если в “малолетке”, например, считают “опортаченным” весь сахар в сахарнице, если кто-то пошел на “север”, забыв закрыть крышку сахарной посудины, то “строгач” может, например, съесть сахар или хлеб с пола. Надо только успеть сразу объявить, что пища “на газетку упала”. И хотя
никакой “газетки” и в помине нет, но со строгача не “спросят”. Пользуясь этим, “строгачи” в тюрьмах успешно “греются” той пищей, которую “малолетки” считают “опортаченной” и бракуют (“Масло с салом за падло, колбаса на х.. похожа, сыр п…й воняет” и т.п.).

Необходимость выживания вообще существенно снизила планку запретного. Например, в “пятом корпусе” заключенные копались в туалетном “очке”, доставая случайно упавшие туда ложки, кружки, обмылки. Хорошенько вымыв, их снова пускали в дело, хотя где-то в “малолетке” или в России за такое можно было бы попасть в “обиженники”.

В целом основные воровские “понятки” при всей их жестокости, были продиктованы необходимостью выживания и помогали “арестантам” выстоять против “беспредела”, голода, болезней. Многим из них эта арестантская солидарность реально спасла жизнь.

[1] В переводе с азербайджанского – мазурик, плут, пройдоха. Мне доводилось встречать азербайджанцев, которые в Советский период сидели в России и возмущались этим “синонимом”. Других, сидевших в Азербайджане, наоборот, коробило слова “огру” (вор), к которому отношение традиционно негативное.

[2] Расшифровка некоторых терминов приводится в словаре в конце книги.

[3] Подробнее см. в главе “Общак”. Кстати, от тюркского перевода термина “смотрящий” – бахан, произошло популярное слово “пахан”.

[4] Азербайджанское “гяхбя”, буквально “проститутка”.

[5] Кстати, первоначально и следствие попыталось обвинить всех участников бунта, даже уголовников, в государственном перевороте.

ОБЩАК И ЕГО СМОТРИТЕЛИ

“Общак” является одним из краеугольных камней (“поняток”)
уголовного сообщества любой тюрьмы. Само существование этого полулегального денежно-вещевого фонда должно доказывать действенность воровского закона, необходимость его соблюдения.
И ведь действительно: существуют отношения, существенные для повседневной жизни и в то же время независимые от официальных правил, построенные на своеобразной неформальной иерархии во главе со “смотрителями”, постоянной связи местной “братвы” с невидимыми “старшими братьями”. Не выходя из тесных стен камеры, можно узнать новости, получить пищу и лекарства, деньги на подкуп надзирателей, поделиться с внешним миром своими проблемами, получить внешний авторитетный арбитраж в спорах.

В традициях уголовного мира всегда считалось необходимым материально поддерживать “братву”, попавшую в трудное положение – будь то тюремный карцер или корпус смертников. Основным видом поддержки был т.н. “воровской грев”, поступавший
в пятый корпус из других корпусов Баиловской тюрьмы, особенно следственных.

По логике, “грев” должен идти с воли, от тех, кто занимается там преступным промыслом. Ведь и они когда-нибудь сядут, и их будут “греть” таким же образом. Так делается в других местах, но не в Азербайджане, где “грев” отрывается от простых “зеков”, от их семей. Один из бывших смертников вспоминал, что знаменитый “вор в законе” Бахтияр, когда сидел с ним вместе в Баиловской тюрьме, запретил было собирать “грев” для “пятого корпуса”. Но, когда он ушел на “зону”, сбор “грева” для “корпуса смерти” продолжился. Вскоре этот заключенный сам получил расстрельный приговор и попал из следственного в “пятый корпус”, узнав там, что никакой грев извне уже давно не поступает – со времени, когда после побега “менты разбили общак”. Куда поступал в тот период “грев”, собиравшийся для смертников, так и осталось загадкой. Но до побега он поступал регшулярно, и его таскали в “пятый корпус” мешками.

В “пятом корпусе”, где свидания с родными, продуктово-вещевые передачи от них были чрезвычайно редким явлением, где врач без оплаты почти никогда не подходил к больному, значение “общака” было еще более важно. Здесь жизнь превращалась в выживание, а “общак” – в буквально жизненно необходимый элемент существования. Соответственно возрастала роль смотрителя общака (или просто “общака”, на тюремном жаргоне) и группы его сокамерников (“общаковой хаты”, “положенцев”), которые были ответственны за “положение” в корпусе.

Под нормальным “положением” считалось стабильное пополнение общака, постоянная связь со “старшими братьями” (верхушкой уголовного сообщества), строгое соблюдение заключенными “поняток”, мирное урегулирование конфликтов как между самими заключенными, так и между заключенными и надзирателями, наказание тех заключенных, кто предпочитал решать конфликты с товарищами силой (“быков”), либо вообще не считавшихся с “понятками” (“беспредельников”), и удовлетворение множества других, более мелких нужд. Все вместе это создавало обстановку,
необходимую для спокойного сосуществования и выживания заключенных-смертников.

Специфичным фактором “пятого корпуса” являлось то, что заключенные годами сидели по камерам, поддерживая между собою контакты лишь записками или голосом. Это, в принципе, запрещено законом, но на деле практикуется при содействии дружелюбно настроенных или подкупленных надзирателей. Перевод из одной камеры в другую тоже чрезвычайно трудное дело, обставленное множеством условностей (согласие сокамерников,
начальства, отсутствие между заключенными незавершенных конфликтов – “разборок”, и т.п.). Соответственно, утверждать в тюремном корпусе “воровские понятки” силой, с помощью “братвы” практически невозможно.

Поэтому на первый план выходили, особенно в “беспредельно-бардачное” время перед побегом, заочные словесные поединки, где часто побеждал не самый правый, а тот, у кого был лучше подвешен язык. Находясь за закрытыми дверями в недосягаемости, иные “беспредельщики” использовали самую мерзкую матерщину, не признавая ничего святого.

Например, как-то раз некий К. затеял перебранку сразу с некоторыми камерами. Под конец, когда ему достойно ответил кто-то из камеры №120, не найдя, что ответить, К. обложил матом и его, всех его сокамерников. Один из них, уважаемый в корпусе старейшина Г., подойдя к “кормушке”, попытался призвать К. к благоразумию. И в ответ вместо извинений дождался прямого оскорбления: “Помнишь, мы недавно с тобой вместе выходили на свидание с семьями? Там еще была твоя 13-летняя дочь, у нее уже сиськи появились. Так вот, я и твою дочку тоже имел во все отверстия”. От такой мерзости Г. чуть удар не хватил. Он дал слово, что если оба освободятся, поймает К. и отрежет его поганый язык, и даже попытался добиться от начальства того, чтобы их посадили вместе. Но так и умер с жаждой мести. А вот надзиратели, которых
К. тоже ругал, в период “пресса” своего часа дождались, и хорошенько на нем отыгрались…

С одной стороны, камерное содержание смертников временами приводило к частичной потере “общаковой хатой” контроля над корпусом, как в описанном случае, а с другой – поддерживало своеобразную “демократию”: “общаком” мог быть выбран не самый сильный, а лишь самый авторитетный и “чистый” (в смысле отсутствия “грехов” перед воровским законом) заключенный. Разумеется, авторитет “общака” должен был быть признан не только местной “братвой”, но и “старшими братьями”, но последние не смогли бы насильно навязать зекам-смертникам своего мнения.

Что давала “общаку” играемая им роль?

Он становился первым, к кому поступал “воровской грев”, и кто совместно с сокамерниками определял специальную долю, выделяемую “авторитетам” (в том числе и самой “общаковой хате”), больным и “бедолагам” – бедным, не посещаемым родными заключенным, даже “голубым”. Специальным пай “черной масти” делали входившие в него деньги и наркотики, которые полагались только им, в то время как остальная часть “воровского грева” распределялась поровну (за исключением “сук”).

Он же становился главным трактователем “поняток” в корпусе. Соответственно, у всех так или иначе зависящих от “общака” заключенных, а также у наркоманов появлялись личные мотивы поддерживать его в конфликтах с претендентами на это место. Через него же шла и обратная связь со “старшими братьями”, т.е. посылаемые им тайные письма-”ксивы” создавали у “старших братьев” мнение о том, как обстоит “положение” в корпусе. Наконец, из его рук кормились старшина корпуса и надзиратели, доставлявшие “общаку” извне пресловутый “грев” и получавшие за это дань – “хёрмят” (буквально – “уважение”). Соответственно, обитатели “общаковой хаты” не подвергались тем притеснениям, что остальные зеки.

Необходимо учитывать также, что, если на воле человек может сделать карьеру разнообразными путями – в бизнесе, в науке, в искусстве, в политике, поменять свой социальный статус, став чиновником или миллионером, то в тюрьме его положение жестко увязано с его местом в иерархии.

Причем жизнь вне тюрьмы часто определяет заведомо низкое положение зека. Например, исключена тюремная карьера “пидоров” и “обиженных”. Похожая ситуация с положением “ментов”, “погонников”: погоны, которые они носили на воле, отрезают им возможность как-то возвыситься в уголовной среде, хотя большинство из таких заключенных этого и не ищут. Хотя смягчившиеся в последнее время тюремные нравы допускают уравнивание некоторых из “погонников” с “мужиками” и даже их лидерство на уровне камеры.

Более того, опустившись в иерархии вниз, зек навечно теряет возможность как-то возвыситься. Единственный путь – постоянная борьба за сохранение своего положения или стремление наверх.

Неудивительно, что история назначения и смены “общака” представляла собой настоящую политическую борьбу с образованием “партий”, проведением “дебатов”, борьбой за “избирателей”, “голосованием”, апелляциями к мнению внешнего мира и т.п. По своему накалу и трагизму такие “предвыборные кампании” отнюдь не уступали тем, которые велись на воле, разве что бури разражались в гораздо меньшем “стакане воды”.

Несмотря на поголовное внешнее признание авторитета “общака”, почти всегда существуют некие равные ему по воровской биографии, знанию и соблюдению “поняток” зеки. При таком равенстве они могут сменить лидера лишь тогда, когда он оступится. Поэтому конкуренты внимательно следят за поведением “общака” и его “хаты”. Информация о них непрерывно фильтруется и анализируется с целью дальнейшей компрометации в борьбе за лидерство. Однако до тех пор, пока этот “багаж” не станет весомым, недовольство тщательно скрывается, чтобы оно не выглядело простым “подсиживанием”.

Наконец, в какой-то момент конкуренты “предъявляют” собранный “компромат” (“грехи”), и начинается открытая борьба за власть. Основными аргументами являются просчеты и ошибки лидера, которые не прощаются и становятся началом конца его карьеры “общака”. Конкуренты эксплуатируют свойственное людям стремление к переменам к лучшему, которое в условиях “пятого корпуса” болезненно усиливалось, а также боязнь большинства зеков проявлять инициативу, которая может быть и наказана.

Следует отметить и немаловажный момент: по “строгим поняткам” исключено, чтобы коронованный “вор в законе” был убийцей (“мокрушником”), разбойником и пр. Поэтому даже простой “черный” заключенный был среди смертников редкостью. Именно с этим, наряду с тягоц к деньгам и наркотикам, и был связан парадокс, что если в следственных корпусах тюрьмы “воры” избегали ответственности и неохотно становились “общаками”, то в “корпусе смерти” за это место происходила трагическая борьба.

В обычных условиях “общак” пятого корпуса под давлением обстоятельств – старости, накопившихся “грехов”, наконец, возможности расстрела “общака”, как и любого обычного смертника, добровольно сдавал свою “должность” выбираемому им же преемнику. После этого “братва” информировала об этом “старших братьев” (“клала курс”), которые утверждали или оспаривали кандидатуру  нового “общака”.

 ФИЗУЛИ ИЗ САБИРАБАДА

Однако в случае с неким Физули из Сабирабада этот порядок был
несколько нарушен.

Вначале Физули из камеры №127 в качестве “общака” вполне устраивал заключенных корпуса. Несмотря на свою молодость, он был очень уважаемым в уголовном мире, что неоднократно подтверждалось рассылаемыми по камерам “ксивами” от “старших
братьев”. В свою очередь, он регулярно оповещал “братьев” о положении в корпусе и потребностях заключенных, вел себя “как настоящий старейшина”.

В ответ 1-2 раза в неделю (в праздники – даже 3 раза) в корпус поступал “воровской грев”, который приносил в мешке Саладдин и сдавал Физули. Обычно там были чай, сахар, конфеты, галеты, сигареты, деньги. Часто для неимущих или непосещаемых близкими заключенных вкладывалась нижняя одежда и хозяйственное мыло. По праздникам присылалось особое праздничное угощение (“байрамлыг”). Физули проверял по “сопроводиловке” комплектность содержимого и писал ответную “ксиву”, в которой передавались приветы от заключенных пятого корпуса и отмечались пропажи, если такое случалось.

Из “грева” особый пай выделялся уголовным авторитетам, остальное же поровну делилось между заключенными. Разносить “грев” по камерам приходилось надзирателям, но они и не были против – все, от старшины до контролеров, получали за это свое вознаграждение (“ширинлик”).

Был 1991 г., заключенные размещались по 1-2 в двухместных камерах, не было конфликтов с применением силы, разве что временами у кого-то не выдерживали нервы и он начинал ругаться с товарищами через “кормушку”. Обычно такие споры удавалось разбирать “общаку” без особого ущерба для атмосферы взаимной терпимости.

Положение начало меняться в худшую сторону, когда камеры начали “уплотнять” с поступлением новых заключенных – в том же 1991 г. их поступило восемнадцать [1], год спустя – еще 27. В этот период из 128-й камеры к общаку Физули перевели другого заключенного – “Лязги (лезгина) Фуада”. Сел он за “убийство чести”:
после очередной отсидки выяснил, что его жена на пару с его же сестрой в его отсутствие “загуляли”, и зарезал обеих. Он тоже был авторитетен в уголовном мире, и ему постоянно передавались приветы от “братьев”.

Одно было плохо – Фуад был закоренелым наркоманом и, приняв свою дозу, ради шутки (“прикола”) подходил к кормушке и начинал высмеивать других заключенных. Со временем он стал “прикалываться” все более зло, провоцируя конфликты между заключенными и получая от этого особое удовольствие. В уголовной среде таких заключенных называют “мутилами” или “мутильщиками”.

Добраться до Фуада жертвам его “приколов” было невозможно, так как они сидели по разным камерам. Но в дело не вмешивался и “общак”, который отвечал за “положение” в корпусе. Более того, он фактически взял его под свою защиту, отказываясь выгнать Фуада из своей камеры и постоянно доказывая, что Фуад авторитетен в уголовном мире и поэтому должен сидеть в “общаковой хате”.

На деле “общак” в результате дружбы с Фуадом хорошо “грелся”. Брат последнего, армейский офицер, пользуясь своими связями в тогдашнем руководстве Народного Фронта Азербайджана, каждое воскресенье присылал Фуаду полиэтиленовый пакет с едой и спичечный коробок с анашой, к которой был неравнодушен и “общак”.

Немаловажно было и то, что брат Фуада “пробивал” в верхах замену смертного приговора на срок обоим сокамерникам. В конце концов, по иронии судьбы, он смог это сделать для Физули, но не для родного брата. Словом, у “общака” были веские причины не расставаться с Фуадом.

Тем временем ситуация накалилась. Количество оскорбленных “приколами” Фуада заключенных постоянно росло, а требования их к Физули положить конец “беспределу” Фуада не исполнялись. В конце концов “общаковую хату” стали ругать все, за исключением некоего Фазиля по кличке “Федя”, который, будучи сам родом из Сабирабада, всегда поддерживал Физули как своего земляка. “Федя” сам любил прикалываться к сокамерникам, доводя их до открытого конфликта, после чего брал над ними верх и “обижал”.

Корпус потребовал от “общака” довести суть конфликта до “старших братьев” с тем, чтобы те выразили свое авторитетное мнение о сложившейся ситуации. Физули всячески этому противился, и тогда заключенные пошли на крайний шаг – коллективно отказались от “грева” (исключая упомянутых Физули, Фуада и Федю). Проходила неделя за неделей, “грев” накапливался, и Физули попал в критическое положение. Заключенные перешли к более радикальному требованию – “сложить положение”.

Пришлось дать знать воровским авторитетам. Те порекомендовали Физули оставаться “общаком”, а весь корпус призвали к примирению. Условием для такого примирения заключенные пятого корпуса поставили безусловное удаление Фуада из “общаковой хаты”, а значит, из-под защиты Физули. “Общак” на это не пошел и начал исподтишка слать по тем или иным камерам записки, уговаривая их принять их долю накопившегося “грева”. Расчет был на раскол “забастовщиков”.

Однако корпус был уже доведен до предела. Авторитетные заключенные подготовили “ксиву” с выражением недоверия к 127-й камере и претензиями по поводу “беспредела” Фуада. “Ксиве” дали общий “прогон”, т.е. пустили по всем камерам с тем, чтобы заключенные выразили свое мнение к поднятому вопросу. По сути дела, это был своеобразный референдум, результат которого был неутешительным для Физули.

Следующим шагом было “прокладывание курса” (посылка выверенной информации) за пределы пятого корпуса, через голову “общаковой хаты”. Этому воспротивился уже не только “общак”, но и старшина корпуса Саладдин, бывший в курсе происходящих событий. Саладдин питал большое уважение к Физули, да и получаемые им взятки тоже играли свою роль. Старшина не любил связываться по щекотливым финансовым делам с множеством людей, привык к Физули, и тот его вполне устраивал.

Так что стоило очень больших трудов доставить “ксиву” к “большим
братьям”. Те, наконец, прониклись серьезностью ситуации и предложили корпусу выбрать себе нового “общака” и сообщить им о результатах.

В ту пору главной целью акции протеста было не выдвижение кого-то конкретного на место Физули, а удаление его от “должности”. Теперь же вопрос смены лидера встал ребром. Обстоятельства подтолкнули заключенных к решению, когда в корпус пришел очередной “грев”, и Саладдин, уже проинформированный об “отставке” Физули, не знал, в какую камеру его сдать.

Пришли к мнению, что распоряжение общаком может добровольно взять на себя “чистый (хороший) парень”. Под таковым в уголовной среде подразумевается заключенный, имеющий личный авторитет ввиду знания и неукоснительного соблюдения “поняток”.
Как следствие, “хороший парень” не должен быть “беспредельником”
– нагло игнорирующим “понятки”, “быком” – драчуном, решающим
все проблемы силой, “мутилой” – сбивающим других заключенных с толку и намеренно превратно толкующим “понятки”, “ментом” – бывшим сотрудником правоохранительных органов, “сукой” – тайным агентом администрации, “опущенным” – пассивным гомосексуалистом, и т.д.

Однако таких в “пятом корпусе” было достаточно много, и каждый из них предлагал место “общака” другому. Вначале “обшаглыг” [2] предложили одному из “аксакалов” пятого корпуса – Гурбанали по кличке “Курбаши” из камеры №120, главарю известной в свое время банды, в числе прочего убившей директора Хырдаланского пивзавода. Тот в свою очередь переадресовал эту честь другому уважаемому в уголовном мире и в корпусе заключенному – Ахаду из камеры №131, которого прозвали “Топал (хромой) Теймур”, с намеком на историческую личность Тамерлана. Он тоже отказался, посоветовав в качестве “общака” Али из камеры №130. Предложение встретило поддержку всего корпуса, так как в 130-й камере собралась подходящая команда для “общаковой хаты”. Но и тот отказался.

В конце концов Али и Ахад, посоветовавшись, сошлись на кандидатуре Рамиза [3] из камеры №123 – уголовника родом из Ленкарана. Несмотря на молодой возраст, он уже, однако, прошел воровские “университеты”, отбывая наказание еще в малолетнем возрасте в воспитательно-трудовой колонии. В “пятый корпус” он попал за “правое дело” – убийство двух человек, виновных в убийстве его брата.

Попав в корпус в разгар конфликта с Фуадом, он с первой же стычки с ним проявил недюжинный характер и дал ему публичный отпор. Корпус, прислушивавшийся к их разговору, принял сторону Рамиза и, таким образом, “пацан с характером” стихийно выделился как неформальный лидер. Да и в повседневной жизни он проявил себя с положительной стороны и завоевал уважение заключенных. Помимо прочего, в тюрьме работал его дальний родственник, а также влиятельный земляк.

Таким образом распоряжение общаком (“обшаглыг”) перешел к Рамизу. Заключенные “положили курс” ожидавшим ответа “старшим братьям”, те, в свою очередь, “дали прогон” по всей тюрьме. Таким образом, “выборы” состоялись, и следующий “грев” сдали в 123-ю камеру.

Это решение очень скоро определило судьбу и вышеупомянутого Фуада. Когда он в очередной раз по своей привычке начал нецензурно ругаться через “кормушку”, терпение Физули наконец лопнуло. Потерявший из-за Фуада место “общака”, да и просто добрую репутацию как в корпусе, так и в уголовном мире, Физули от души избил сокамерника. Сначала кулаками, потом куском доски, каким-то образом оказавшимся в камере. Корпус, прислушиваясь к их конфликту, не вмешивался – Фуад уже давно стал костью поперек горла, и Физули, в принципе, делал то, чего от него долгое время добивались в бытность его “общаком”.

В конце концов Фуад, не стерпев побоев, прибег к позорному для зека поступку. Он громкими криками подозвал контролера Ислама и заявил ему, что, если с ним что-либо случится, то надзиратель будет за это в ответе, и потребовал довести информацию о своем положении до начальника тюрьмы.

Ответом на это требование был перевод Фуада в камеру №129, за которой закрепилась репутация “пресс-хаты”. У Феди, привыкшего обламывать “беспредельщиков”, Фуаду тоже не поздоровилось. Уже вскоре после перевода Фуада по корпусу разнеслись звуки ругани Феди. Надо полагать, что этим дело не ограничилось, так как при очередном переводе Фуада в камеру №122 тот был уже в тяжелом, практически предсмертном положении.

Физули заменили расстрел на 15 лет и увели из корпуса 12 февраля 1993 г., за день до начала серии расстрелов. Он ушел на “зону”. Много лет спустя, обжегшись на следующих общаках, иные из ветеранов вспоминали о Физули: “Хороший был “общак”, честный арестант. Зря его “мутильщики” сняли…”

Фуада известие об удаче Физули буквально добило, тем более, что начавшаяся серия расстрелов происходила буквально через стенку камеры №125, где он теперь сидел. Он жаловался на весь корпус, что якобы Физули его обманул, устроив подмену документов (позже кто-то даже говорил, что они были однофамильцами). Здоровье его, подорванное наркоманией и побоями, стремительно ухудшалось. В день последнего расстрела (20 февраля того же года) “лезгин Фуад” был уведен в санчасть для лечения, что само по себе было сенсацией для “пятого корпуса”, где лечили прямо в камере или в старшинской комнате. Возможно, опять постарался брат. Однако через три дня пришло известие о скоропостижной смерти Фуада [4]…

[1] На День независимости 18 октября 1991 г. в пятом корпусе БТ содержалось ровно 30 человек.,
а на конец года – 34 человека.
[2] Азербайджанское производное от русского “общак”.
[3] Имя изменено
[4] Один из заключенных иронически обозвал санчасть “сон часть” от азербайджанского слова “сон” – конец.

 ЛЕНКОРАНЕЦ РАМИЗ

Рамиз же, став общаком в 1992 г., “правил” достаточно долго, до начала января 1994 г. Этот период ветераны “пятого корпуса” вспоминают ностальгически. “Положение” постоянно улучшалось. Все камеры были обеспечены самодельными электропечами из спиралей. Свидания и передачи происходили регулярно. При Рамизе свидания наконец получили те, кто мечтал об этом долгими месяцами [5]. Если это были состоятельные заключенные, то со свиданий они приносили деньги, поступавшие в “общий котёл”. Деньги распределялись по всем камерам. “Грев” начал поступать еженедельно, и несостоятельные или одинокие заключенные получали из него постоянную помощь, снабжаясь предметами первой необходимости. Ни у кого не было недостатка в чае и сахаре.

Однако всеобщая признательность Рамизу сыграла с ним плохую шутку. Он начал задаваться, считая себя исключительным и непогрешимым, “идеалистом”. Если кто-то начинал при нем хвастаться своими заслугами в уголовном мире, это его злило.

“Идеалист” иногда насаждал “понятки” буквально на пороге смерти.
Вот как описывает один из таких жутких случаев смертник-очевидец:

“У содержащего в 119-ой камере Салмана Фарманова были противоречивые отношения с Рамизом, который являлся, как говорят на криминальном жаргоне, смотрителем общака. Рамиз объявил по корпусу, что Салман “фуфлошник”. Обычно в уголовном мире объявляли “фуфлошником” [6] человека, не сдержавшего данное слово или же вовремя не отдавшего карточный долг. Такого типа арестанты не участвовали в общих разговорах, им указывали на их место. Короче, эти люди становились обезличенными.

Не выдержав оскорблений, Салман ночью перерезал себе вены и от кровотечения потерял сознание. Лежащий на нижней койке (в 119-ой камере койки двухярусные) арестант проснулся от капавшей на него крови и сразу вызвал помощь. Через 3 дня, после оказания ему
медицинской помощи, он пришел в сознание. После этого случая Салмана перевели в 125-ю камеру [7].

В день исполнения его приговора, т.е. 20 февраля 1993 года (последнее приведение в исполнение смертного приговора в Республике), когда Салмана вывели из камеры и проводили по корпусу, он громко окликнул Рамиза, даже стукнул ногой в его дверь, и во весь голос обрушился на него с нецензурной бранью. Разозлившись, Рамиз вызвал старшину корпуса Саладдина и сказал, что бы Салману одну пулю пустили в анальное отверстие, при этом обещав Саладдину крупную сумму денег. Из подвала была слышна
пара выстрелов.

После исполнения приговора, старшина Саладдин, открыв “кормушку” 123-й камеры, сказал Рамизу, что его просьба исполнена и последняя пуля была выпущена в Салмана сзади. Довольный Рамиз, протянув Саладдину две тысячи рублей (в 1993 году рубль был еще ценен), во весь голос крикнул: “Молодцы, идите, все вместе ешьте, пейте и кайфуйте”. Это диалог слышали все заключенные, содержавшиеся в то время в корпусе”.

Напомню, что в тот день, помимо Салмана, были жестоко убиты еще двое человек, прямо в камере, что вызвало протест всего корпуса. А Рамиз дал палачам деньги на “кайф”.

При всей бесчеловечности, жестокости этой сцены она имела свою внутреннюю логику. Ставший “общаком” Рамиз всячески старался укрепить свой авторитет и показать себя ревнителем уголовных традиций. Будучи главным толкователем “поняток”, он фактически обрек Салмана на неминуемое изнасилование. Тот смог уйти от предназначенного ему “наказания”, пусть даже и таким страшным путем. Обрадованный, что умирает “неопортаченным”, он решил напоследок унизить “общака” и обругал его. Тот же решил отомстить любой ценой, на что указывает и характер его поручения Саладдину (пуля выпущена в “фуфло” “фуфлошника”).

Выполнил ли Саладдин на самом деле бесчеловечный заказ “общака”? Очевидцы свидетельствуют, что старшина питал к Салману уважение и даже, приглашая выйти из камеры, уважительно обратился к нему “бей”, т.е. “господин”. Кроме того, пара выстрелов, которые произвели в Салмана, явно были обычные выстрел в затылок и контрольный. Так что не исключено, что просьба Рамиза была проигнорирована – ведь проследить за ее исполнением никто не мог, а была возможность заработать солидную сумму денег. Как бы то ни было, диалог между Рамизом и Саладдином явно был расчитан на публику как доказательство всемогущества “общака” и неизбежности выполнения “поняток”.

Свидетели рассказывают, что, войдя в роль вершителя судеб заключенных, Рамиз приобрел привычку выносить провинившимся смертный приговор – “фитва”. Выносить смертные приговоры в корпусе смерти, будучи таким же смертником, как и все остальные,
и тем самым как бы “возвысившись” до положения тех палачей, кто их охранял и расстреливал – что может быть более извращенным?..

А в другом случае Рамиз и вовсе проявил себя “беспредельщиком”. В один из дней содержавшегося в его “общаковой” камере заключенного по имени Мубариз неожиданно перевели в камеру №128. Обычно такие перемещения были связаны с неразрешенными жестокими конфликтами между заключенными (“разбоками”) и по меньшей мере должны были согласовываться с заключенными из той камеры, в которую заключенного переводили. В этом же случае Рамиз ни с кем не посоветовался. А на недоуменные вопросы отвечал, что Мубариз, мол, сам решил покинуть камеру №123.

Через несколько дней корпус привлек шум “разборки” в 128-й камере. Сидевший в ней старый авторитетный заключенный по имени Кямал подошел к кормушке и огласил сенсационную новость. По его словам, Мубариз уже два дня пытался покончить с собой, хватаясь за оголенные провода. Объясняя причину, он заявил, что в 123-й камере его, связав по рукам и ногам, изнасиловали. В этой связи Кямал-киши вызвал к “кормушке” Рамиза и дав резко негативную оценку его действиям, заявил, что тот ответит за свой “беспредел”. Все были в шоке.

Уже потом кто-то говорил, что Мубариз якобы пришел в корпус “петухом” и скрывал это. Другие считали, что он заслужил изнасилование в качестве наказания за какой-то недостойный поступок, например, изнасилование с убийством. Третьи заявляли, что его никто вовсе не насиловал. Но ни у кого не было весомых оснований для таких умозаключений (а впоследствии, в 1994 г., двое из трех сокамерников Мубариза умерли). Единственное, что было известно, что парня неожиданно, без официальной причины изгнали
из камеры и что тот пытался покончить с собой. Если бы он был бы разоблачен как тайный “петух”, его, наоборот, бы ославили на весь корпус. Так что, скорее всего, Кямал-киши был прав. Старик взял себе за привычку трижды в день – с утра, в полдень и вечером от души ругать Рамиза. Это было началом конца “общака”.

К тому моменту Рамиз своей заносчивостью и неоднозначными поступками уже успел восстановить против себя весь корпус. Чувствуя это, он начал собирать компрометирующие сведения о других “авторитетах” корпуса – своих потенциальных конкурентов, и в результате потерял и их поддержку. Перестали уважать Рамиза также надзиратели. Так что история с Мубаризом была уже последней каплей. Заключенные прервали с “общаковой хатой” всякое общение и поставили об этом в известность “старших братьев”. Передаваемый из “общаковой” камеры “грев” никто не принимал, тем самым выражая неприязнь к Рамизу.

[5] В принципе, свидания и передачи всем осужденным в Баиловской тюрьме полагались раз в месяц. Однако на деле это правило для смертников соблюдалось крайне неаккуратно.
[6] От слово «фуфло» – зад. Подразумевается, что тот, кто не может оплатить карточный долг, «играл на фуфло» и должен расплатиться своим задом, т.е. быть «опущен».
[7] Таким образом было принято разъединять заключенных с прерванным конфликтом («разборкой»).

 СУДЬБА ГИСМЯТА [8]

В конце концов “старшие братья” лишили Рамиза “обшаглыга” и, в качестве доброго совета, порекомендовали в качестве нового “общака” некоего Гисмята из камеры №118, который недавно поступил в пятый корпус из Шувелянской тюрьмы и представлялся кличками “Гена Барнаульский” и “Гена Золотой”. Об этом сообщили по всему корпусу.

Рамиз, чтобы и в этом случае иметь отношение к “общаку”, тайно списался с Гисмятом, и тот перевелся в 123-ю камеру. Таким образом, 123-я камера автоматически становилась “общаковой хатой”, а сидевшие в ней – “смотрящими за положением”, которые пользовались определенными привилегиями. Этот поступок Гисмята вызвал новую волну непонимания и недовольства, теперь уже новым “общаком”. Возникли смутные подозрения в сговоре нового “общака” со старым. И вновь никто не принял грев из бывшей “общаковой хаты”, и заключенные потребовали ухода Гисмята из 123-й камеры.

Наибольшую активность и принципиальность в борьбе с амбициями Рамиза проявили Д. из камеры №132 и А. из камеры №130. Они собрали “ксивы” со всего корпуса и переслали “старшим братьям” в “шпонке” – послании типа малой бандероли: ксивы скручиваются трубочкой и оборачиваются в полиэтиленовую пленку, которую затем оплавляют и запаивают. Это обеспечивало сохранность корреспонденции, которую заглатывают и переносят в желудке. Уже одно это показывает, насколько тяжело было вынести письмо из корпуса.

Рамиз всеми силами пытался отмстить этой паре своих недоброжелателей. Похоже, он задумал плохое и в отношении Д., используя нового “общака” Гисмята. Тот, как потом заподозрили, должен был перейти в камеру к Д. и при первой возможности его убить.

Итак, Гисмят объявил по всему корпусу, что желает перейти в камеру №132, которая станет “общаковой”. Решение пришлось всем по душе, как как Д. знали как “хорошего парня”. Обрадовались, что Гисмят наконец-то взялся за ум.

Д. был авторитетным заключенным, более 40 лет от роду, несколько раз судимым до появления в “пятом корпусе” в сентябре 1993 г., и хорошо знавшим “понятки”. Долгие отсидки сделали его бдительным, и он быстро раскусил намерения Гисмята. В 120-ю камеру к Гурбанали ушла “ксива” с описанием ситуации, с которой
затем ознакомился и А. “Авторитеты” решили следить за Гисмятом, и теперь, когда Д. спал, один из сокамерников все время бодрствовал.

Однажды А. получил от Д. “ксиву” о том, что, по его наблюдениям, действия Гисмята напоминают поведение “обиженного” и что это надо обязательно выяснить. Причем он написал это при самом Гисмяте и тот якобы не протестовал. В корпусе сидел еще один смертник, пришедший из той же Шувелянской тюрьмы – некий Азиз [9] из камеры №125, который заявил, что Гисмят был самозванцем. При своем поступлении в корпус он представил себя как “вора”. Вор с именем “Лоту Гисмят” действительно существовал, и о нем понаслышке знали в “пятом корпусе”… Но в “пятом корпусе”, по словам Азиза, сидел не этот авторитет, а его тезка-”обиженник”, и об этом дали знать “старшим братьям”.

Если так, то не исключено, что Рамиз, собиравший “компромат” на заключенных, узнал о реальной “масти” самозванца Гисмята и с самого начала шантажировал его – сначала заставив перейти в свою камеру, затем – планируя провокацию против Д. Кстати, само тесное общение заключенных 132-й камеры с “обиженником”, поданное в эффектном свете, тоже могло бы стать “компроматом” против “замаранных”. Более чем странно, что не разбиравшийся в средствах Рамиз это не использовал…

Тем временем Гисмят почувствовал, что над его головой сгущаются тучи. Однажды под предлогом приема у руководства он вышел из 132-й камеры и больше туда не возвращался. Его поместили в камеру №118. А от “старших братьев” пришел ответ, что Гисмят действительно самозванец, и ему надо указать его место на “севере”. Но в 118-й камере не было такого заключенного, который был бы на это способен. Гисмят явно знал, куда сбежать…

Впоследствии, чтобы выжить, он проявил себя и вовсе не с лучшей стороны, зарекомендовав себя “мутилой” и “стукачом”, агентом своего земляка-старшины Кахина. Например, после побега, когда набрали людей в отремонтированную 132-ю камеру, через некоторое время его перевели туда же. Здесь он проявил себя не с лучшей стороны. Сначала он хотел спровоцировать Акпера (ныне покойного) к гомосексуализму. Тот резко вскочил с места и начал душить Гисмята. Заключенные их разъединили и Гисмяту опять нечего было сказать.

Заключенные перекрыли все возможные ходы, чтобы он не “стучал” Кахину. Во время техосмотра камеры, Гисмят лежал и не выходил в коридор, чтобы была возможность поговорить со старшиной с глазу на глаз. Однако зеки заставляли его выйти в коридор. В конце концов, Кахин разозлился и избил Гисмята дубинкой, а ещё через неделю перевел его в 119-ую камеру.

Страсти подогрел начальник режима Баиловской тюрьмы Г., который поклялся матерью, что он знает прошлое Гисмята, что он петух.

Но в истории с “самозванством” Гисмята остается много неясностей. Например, многие склонны не доверять свидетельству Азиза, во многих других ситуациях проявлявшего себя неискренним источником. К тому же, полагаться в таком важном вопросе на свидетельство одного человека явно не стоило.

Впоследствии всплыла и другая немаловажная деталь: выяснилось, что в Шувелянской тюрьме Азиз с Гисмятом сидели в одной камере и между ними произошла “разборка” с рукоприкладством, из которой победителем вышел Гисмят, бывший выше его ростом и обладавший атлетической фигурой.

Причиной была страсть Азиза к попыткам побега, которые ввиду их непродуманности неизменно проваливались. Гисмят не поддержал идею Азиза сделать подкоп, и был прав. На очередном техосмотре было обнаружено разрушение бетона, и обоих сокамерников поместили в карцер. По “поняткам”, Азиз не должен был подставлять сокамерника и должен был взять ответственность за свой поступок на себя. В противном случае (как и произошло), он попадал в “косяк” и совершал “грех”.

По какой-то причине, уже в Баиловской тюрьме, в следственном корпусе, с него “получил” общетюремный “положенец”, известный “авторитет” Тофиг по кличке “Аждароглу”. При этом “авторитет” использовал редкий уже в то время ритуал, нанеся лезвием один шрам по щеке Азиза, сверху вниз. Так что он скрыл, что был “битым” (“вурулмуш”) и что вообще не имел права голоса в уголовной среде.

На закате Советской власти, Азиз получил большой срок по какому-то групповому делу, где, кстати, помимо краж, разбоев, убийства и пр. фигурировала и попытка побега. Уже тогда ему грозила “вышка”, но он умудрился свалить вину на подельника – бакинского еврея, который благодаря ему попал в “пятый корпус”.

Когда Азизу оставалось до “звонка” чуть меньше 11 лет, он записался в “добровольцы” и был послан воевать в Карабах в числе 700 уголовников. Оттуда через неполный месяц сбежал с автоматом и таким же зеком-”добровольцем”. Вдвоем они совершили 7 разбоев с оружием, за что Азиз был признан особо опасным рецидивистом и получил расстрел. Вероятно, за этот “подвиг” с него и “получили”.

Дело в том, что тогдашний министр внутренних дел Искендер Гамидов, впоследствии – политзаключенный, перед тем, как освободить уголовников, заручился “гарантией” со стороны воровских авторитетов. “Добровольцев” предупредили, что в случае
дезертирства или новых преступлений, с них “спросят”. Одного из первых таких дезертиров, карманника из Сумгаита, говорят, сразу повесили (“замочили”) в той же Шувелянской тюрьме.

Так что, к слову говоря, свидетельства Азиза против Гисмята изначально не должны были иметь в уголовной среде какой-либо силы. А утверждения о “самозванстве” и статусе “обиженника” и вовсе не подтвердились.

Уже после этапирования в Гобустан Гисмят пользовался заметным авторитетом, особенно среди уголовников из Шемахинского региона, и никто не считал его “обиженником”. Так что не исключено, что вся эта история было одноразовой провокационной акцией, чтобы свалить лидера (“человек человеку волк”).

А проштрафиться перед уголовными авторитетами, которые передумали назначать его “общаком”, Гисмят мог по другой причине. Дело в том, что при поступлении в корпус он расписал свой авторитет и подвиги в ярких красках, которые закономерно вызвали раздражение и ревнивый интерес. Среди них была и героическая история о том, как он пришел на разборку с противниками и броском гранаты убил двух и ранил еще нескольких. На деле же выяснилось, что у него действительно была “разборка”, но посреди центрального рынка Шемахи. Брошенная им граната не причинила вреда противнику Гисмята, но зато убила и покалечила множество посторонних людей, в том числе убила женщину и, кажется, мальчика. По “строгим поняткам” это был “беспредел” и по одному этому он не должен был соглашаться на “обшаглыг”, заведовать которым должен был “чистый парень”…

Не исключено даже то, что не Гисмят хотел убить сонного Д., а наоборот. Хотя Гисмят был сильнее каждого из сокамерников по отдельности, но во сне (“по соннику”) они могли навалиться на него все вместе. Не этим ли объясняется поспешное бегство его в другую камеру? Злые языки говорили, что в спешке он даже уронил одну тапочку и ушел, ковыляя, полубосой… В целом он продержался в роли “общака” всего около 10 дней.

После этапирования в Гобустан, Гисмят опять взялся за старое. По словам свидетелей, он “начал шлёпать языком как “идейный”. Он воспользовался тем, что камеры были двухместными и некому было дотянуться до него. И вообще, после “пресса” всем уже надоело доказывать что-то, после Баиловской бойни хотелось передышки и покоя. А Гисмят пользовался моментом, делился “гревом” и делал вид, будто душа горит к “бедолагам”. Со стороны он смотрелся, как уважительный арестант, особенно среди земляков-шемахинцев, но те, кто знали его, просто не вмешивались – у всех были свои проблемы”.

Гисмят умер от тюремных болезней уже после отмены смертной казни в 2001 г.

[8] «Гисмят» по-азербайджански – судьба, доля.
[9] Азиз Кешлинский умер в 1995 г.

 ЭЛЬМАН

Опять встал вопрос, кто будет ответственным за “положение” в корпусе. Из опыта борьбы с “беспределом” Рамиза все прониклись симпатией к Д. из 132-й камеры и со всех сторон советовали ему занять это место. Аналогичное предложение пришло и от “старших братьев”. Однако Д. не уступил давлению, заявив, что он “слишком стар для этого” (ему было за 40 лет) и что с этим делом лучше справится молодой.

Как видно из вышеприведенных примеров, “обшаглыг” был достаточно рискованной затеей, где в результате интриг “мутильщиков” можно было запросто потерять свой авторитет. Да и опасная для репутации “общака” ситуация “голяка”, т.е. отсутствия или скудности “грева”, в условиях изолированного корпуса смертников была вполне реальна. Поэтому авторитетные заключенные вроде Курбаши, Д. или Кямала киши никогда бы не согласились на этот пост. В лучшем случае они могли составить компанию “чистому пацану”, закулисно руководя им и в качестве “положенцев” пользуясь своим особым паем из “грева”…

Выбор пал на некоего ленкоранца Эльмана из камеры №119, который впоследствии перебрался в камеру №130. Несмотря свою молодость, он уже побывал “общаком” первого корпуса Баиловской тюрьмы, где он сидел во время следствия, и это все знали. Он был одним из немногих, кто из принципиальных соображений (будучи к тому же земляком) до конца поддерживал Рамиза. Однако в конце концов и он убедился, что на деле Рамиз является “мутильщиком” и прикрытием “беспредела”. Точку в его сомнениях поставило изнасилование Рамизом бедняги Мубариза.

От “старших братьев” вскоре пришло “добро”. Однако неугомонный Рамиз и тут не успокоился. Подойдя к кормушке, он объявил на весь корпус, что якобы у Эльмана были какие-то “грехи” во время отсидки в первом корпусе тюрьмы, а посему он не должен вмешиваться в жизнь корпуса до окончания “разборки”, так как для “общаглыга” необходим “чистый парень”. По вечерам в коридоре “пятого корпуса” раздавались жаркие дебаты, в ходе которых одни поддерживали Рамиза, другие Эльмана. Заключенные по аналогии с волей называли эти споры “заседаниями Милли Меджлиса” [10].

Вновь обратились к “старшим братьям”, и очень быстро об Эльмане пришел положительный отзыв. Эльман был утвержден “общаком” и следующий “воровской грев” был сдан в 119-ю камеру.

Накануне Мубариз, не перенеся душевных страданий, все же смог покончить с собой. Кямал-киши, в камере у которого это произошло, очень переживал. Когда “обшаглыг” все-таки был отнят у Рамиза, он написал в 130-ю камеру свое “завещание”, где с удовлетворением отмечал, что “наконец-то может спокойно покинуть этот мир”. В качестве своей последней просьбы он завещал, чтобы “кровь Мубариза не осталась неотмщенной. Рамиз должен умереть!” Рамизу был фактически подписан смертный приговор, так как его поведение не оставляло никакого места для положенный в таких случаях “разборки”. Многие заключенные послали Рамизу свой вызов: “До первой встречи!”

О подлинном качестве таких демонстративных “вызовов” стоит отметить, что Рамиз, на котором в Гобустане действительно поставили “крест”, с тех пор неоднократно попадал в одну камеру или карцер с разными бывшими смертниками. И каждый раз переубеждал их, находя доводы в свое оправдание, так что убийцы нескольких людей пасовали перед твердым характером ленкоранца…

Несмотря на резко выросшее количество заключенных “пятого корпуса”, Эльман обеспечивал порядок и исправно обеспечивал снабжение “гревом”. Саладдин уже не справлялся с его перетаскиванием и привлекал к переноске мешков двух заключенных из хозяйственной обслуги (“шнырей”). Отдельно вручались “сопроводиловка” и деньги. Последние позволяли вызывать для больных заключенных врачей, а также закупать лекарства и запрещенные в тюремном обиходе вещи, например, провода, электролампочки, электроспирали, наркотические таблетки, анашу. За 50 долларов предлагали даже нож с фиксатором.

В “общаковую хату” со своими нуждами мог обратиться любой заключенный, который мог рассчитывать, что получит оттуда кусок мыла, нижнюю одежду или книгу. Даже “петухи”, которым в уголовном мире было отведено свое место, могли на что-то рассчитывать. Единственно, на кого единогласно “положили крест”,
это были заключенные из бывшей “общаковой хаты” №123. Решили, что им “воровской грев” не положен.

Что касается личных качеств Эльмана, то о них есть скупые и неоднозначные отзывы, в основном связанные с побегом. Стоит упомянуть два случая, когда благодаря его позиции чуть не погибли его товарищи.

В соседней с “общаковой хатой” камере №131 в 1994 г. все время шла “разборка” между некими Гейдаром и Акифом. Когда однажды Акиф ночью сильно порезал спящего Гейдара и тот уже терял сознание от потери крови, Эльман начал уговаривать заключенных не делать этого. Он боялся, что вызов мог бы закончиться общим обыском (“шмоном”), и пришлось бы расстаться с многими вещами, незаконно хранившимися в камерах, да и обнаружить следы подготовки к побегу. Вскоре Акифа в связи с этой “разборкой” перевели в другую камеру, чего, похоже, не желавший участвовать в побеге зек и добивался.

Другая невероятная история связана с подготовкой побега 1 октября 1994 г., в котором Эльман принял самое активное участие. Когда вдруг перед самым побегом тяжело заболел один из сокамерников – Игорь, Эльман испугался, что тот вызовет врача и раскроется подготовка к побегу, и якобы предложил задушить его во сне [11].

Да и во время самого побега он повел себя не лучшим образом. Заявив, что в подкопе есть еще работа, он первым сбежал из тюрьмы, не только обеспечив себе отрыв от остальных (те целый час ждали его сигнала), но и поставив их в опасность разоблачения, если бы за это время подкоп обнаружила внешняя охрана.

Эльмана поймали в доме его любимой. Пока вели в “пятый корпус”, обрили один ус, завязали на голову женский платок и, сев на него верхом, заставили бежать по тюрьме до корпуса, куда его ввели со словами: “Невесту привели!” под исполняемую надзирателями свадебную мелодию “вагзаллы”. Поместили в камеру №118. Бывший тогда старшиной Саладдин упрекал “общака” в обманутой им “дружбе”. А при Кахине поверженного “общака” избивали каждый день, укоряя в том, что он “убежал, оставив корпус без головы – капитан должен покидать корабль последним!”

Особенно зверски бил Эльмана “шмонщик” Валех, про которого говорили, что он с какой-то стороны является родственником Рамиза. Возможно, такой была месть бывшего “общака”. От избиений Эльман сильно заболел и скончался 5 марта 1995 года.

Доводилось слышать мнение, что “обшаглыг” после смерти Эльмана опять вернулся к Рамизу, который смотрел за ним в 1995-1998 гг. Правда, это звучит маловероятно после произошедшей с Рамизом “разборки”, наложенного “креста” и в свете событий после побега, когда в корпус вообще не поступало “грева”. Как выразился один бывший смертник, “с конца 1994 г. в корпусе смерти никаких “блатных” явлений как “общак”, “фитва” и пр. не было. Общаком стал Шариков – Маленький Чикатило”. В 1995-1997 гг. Шариков несколько раз по праздникам организовывал небольшие “гревы”. Рамиз пару раз в 1995-96 гг. организовал “левый грев”, в обход вездесущего старшины, но оба раза “суки” вовремя проинформировали Шарикова, и “грев” был “запалён”.

Другие говорят, что вместо “общака” в 1996 г. в корпусе появился “аксакал” (старейшина) в лице политзаключенного, бывшего министра Мюзамиля Абдуллаева. За счет личных средств этого тюремного “буржуя” производился ремонт корпуса, шел “грев” в некоторые из камер, “подкармливались” старшина и надзиратели – словом, выполнялась работа “положенцев”.

Третьи утверждают, что вместо единого для всего корпуса “общака” в каждой камере появились свои вожаки. Причем необязательно из числа профессиональных уголовников, но даже из “погонников”. Часто такую камеру называли не по номеру, а по имени “вожака”, например, “Федина хата”. Обитатели камеры могли меняться, но “вожак” свою камеру не покидал. Он делал это только тогда, когда кто-то его “подсиживал” и “вожак” проигрывал в борьбе за лидерство. А методов при этом не особенно выбирали – могли задушить во сне, зарезать, покалечить. По выражению одного из бывших смертников, который сам был лидером в свое камере, “это все равно, что быть вожаком голодной волчьей стаи. Даже спать надо морда к морде, не то загрызут и съедят!”

Однако совершенно достоверно, что после побега условия содержания сильно ужесточились и “пятый корпус” стал “красным” – все проблемы заключенных решала администрация (“менты”).

[10] Описываемые события относятся к январю 1994 г.
[11] Некоторые из бывших смертников, включая выживших “побегушников”, эту историю опровергают, считая это фантазией Игоря.

 “ГОЛУБЫЕ” [1]…

На другом полюсе тюремной иерархии находится “голубая масть” заключенных. Она на деле не так однородна, как кажется со стороны. И есть определенная разница между относящимися к ней “пидорами” (“педрилами”), “обиженными” (“обиженниками”), “фуфлошниками”, “петухами” (“опущенными”).

Из них лишь “пидоры” изначально являются добровольными пассивными гомосексуалистами, перевод которых в “голубые” не требует какой-либо провинности и ритуала “посвящения” в свою “масть”. Остальные попадают в “голубые” либо в результате совершения ими на воле определенных преступлений (чаще всего, изнасилования), а таких, по статистике преступности, начитывается 3-3,5%, либо уже в тюрьме, преступив воровские “понятки” – долю таких некоторые смертники оценивают в одну четверть от общего числа приговоренных к расстрелу.

“Обиженники” же имеют несколько более высокий статус. Например, если заключенных набрал не особенно серьезных “грехов” перед уголовным сообществом, то он должен от него “получить”. Тот уголовник, которому это поручено, обычно слегка ударяет провинившегося по ушам или по голове чётками (тасбех), после чего ему ставится “рамка” [2] его жизни: он не должен вмешиваться в общий разговор, начинать по своей инициативе разговор, принимать участие в общих делах, ему отводится наихудшее место в камере. Короче, заключенный становится “побитым” [3]. Отметим, что в России практикуется другая процедура “получения”: лоб провинившегося разбивают в кровь “чифирбаком” – кружкой для приготовления “чифира”.

По своему статусу такой человек ниже “блатных” и “мужиков”, т.к. не имеет голоса, но существенно выше “петухов”. При выходе за указанную “рамку” его могут и “опустить”. Однако практикуется и снятие “рамки”, в случае, если она была установлена неправильно, либо если человека простили.

В результате невыплаты карточного долга или невыполнения других финансовых обязательств перед “братвой” становятся “фуфлошниками”, считается, что у человека всегда есть некая последняя “монета” для расплаты – его зад, или “фуфло”, на тюремном жаргоне [4]. Однако решение о том, что заключенный стал “фуфлошником”, принимается единолично тем, кому человек задолжал. “Фуфлошнику” тоже ставят “рамку” в поведении.

“Рамку” ставят и “крысам”, т.е. тем заключенным, кто ворует у своих же. Их отделяют от “мужиков”, но не насилуют, разве что “по
беспределу”.

В “правильных” тюрьмах вообще считается, что “задом не наказывают”, и изнасилование применяется крайне редко. Другое дело – “малолетка” (тюрьма для несовершеннолетних), где “опускают” за любую мелочь, или же “беспредельные” камеры, где ни с кем и ни с чем не считаются.

Там могут и “опустить”, то есть ритуально перевести в низшую категорию пассивных гомосексуалистов. Вопреки распространенному мнению, что эта процедура обязательно предусматривает изнасилование, заключенного могут просто усадить голым на туалет (“север”) с куском хлеба или без него, сунуть бутылку в задний проход, переодеть женщиной, провести членом по губам, вымазать спермой и т.п. В любом случае он становится “опущенным”, или “петухом”.

Безусловного “опускания”, по “правильным поняткам”, заслуживают
насильники. Однако в последние времена, когда пожизненники сидят попарно или поодиночке, с них не всегда “спрашивают”.

Иногда “беспредельничают” и сами насильники, если они физически сильнее сокамерников. Так, например, имевший гомосексуальную склонность Ислам-Гарик, один из последних расстрелянных, в 1992 г. сидел в камере №118 с неким М. Вероятно, старшина полагал, что он поладит с Гариком, будучи его земляком и также осужденным за изнасилование с убийством. Будучи физически очень сильным, Гарик пытался силой “опустить” М., но тот сопротивлялся, не без успеха угрожая ему убить его, если тот не отстанет. Однажды М. скрутили Гарика и, как говорят, “опустил”. Во всяком случае, выщипав брови и соорудив у него на голове подобие женского платка, М. выставил Гарика на всеобщее обозрение к “кормушке”, которая в 118-й камере была большого размера.

Так же глухонемой пытался поступить и с подсаженным в эту камеру в августе 1992 г. неким С., имевшим похожую историю преступления. Перед тем, как его привели в пятый корпус, Саладдин сообщил заключенным 130-й камеры, где тогда сидели двое, что сейчас сюда к нам в камеру приведут новичка: “Он свое дело знает, будет спать возле “севера” и убирать камеру”. Через пару минут зашёл С. и сел ближе к северу. Заключенные не успели даже познакомиться, как открыли дверь и С. перевели его в 118-ую камеру, где уставший от домогательств Гарика М. давно просил себе компаньона. М. стало чуть полегче, но С., изображая “идейного”, возражал и грозился, что себе перережет вены. В конце концов Саладдин подошёл к камере, открыл “кормушку” и собственноручно протянул ему лезвие: “Режься, сколько хочешь!”. С. сразу замолк, а Саладдин открыл двери, вывел его и, огрев пару раз дубинкой, громко произнес: “Ты хочешь, чтобы все знали, кто ты такой?”. С. поклялся, что больше не будет.

М. всё время жаловался, что С. трус и не может укрощать Гарика. Хотя по телосложению, С. был намного мощнее и М., и Гарика. Однако все равно в камере воцарился мир, а вскоре Гарика и вовсе расстреляли…

Почти половина смертников до поступления в “пятый корпус” уже прошла тюрьмы один или более раз. Среди них, естественно, были и “обиженники”. Считалось необходимым, чтобы заключенный, представляясь сокамерникам, сразу же назвал свою “масть” и статьи обвинения, чтобы, если он окажется “голубым”, товарищи не осквернились (“опортачились”) прямым общением с ним. Ведь, по уголовным поняткам, “обиженники” не могли пользоваться нарами, чужой посудой, подходить к “кормушке”, любая их вещь становилась запретной для пользования, им ничего нельзя передавать из рук в руки и пр.

Рассказывают историю про некоего Расула, который не только утаил свою “масть”, но и обманом пользовался привилегиями “блатного”. Она относится ко времени до побега.

При поступлении в корпус его поместили в камеру №124. Через какое-то время он послал “ксиву” в 130-ю, “общаковую” камеру, прося разрешения туда переселиться – в то время переход заключенного из камеры в камеру был возможен лишь по согласию
заключенных “принимающей” камеры. “Положенцы” навели о нем справки. Выяснилось, что был неоднократно судим, провел 9 лет в различных тюрьмах и “зонах” России, в том числе и в знаменитой колонии особого режима “Белый Лебедь”, где содержали особо опасных рецидивистов.

…Уже много позже заключенные прочитали в какой-то газете, что Расул состоял на всесоюзном учете как маньяк-гомосексуалист и вроде был ранее судим за изнасилование малолетней. И у смертников возникло предположение, что Расул мог стать гомосексуалистом именно в России. Ведь в “Белом Лебеде” при Советской власти целенаправленно “ломали” рецидивистов, и больше половины заключенных этой “зоны” выходили оттуда “обиженными”. Но это было уже потом…

А поначалу “героическая” биография была принята как лучшая характеристика, и Расула приняли в “общаковую хату”. В своих воспоминаниях о былой жизни он представлял себя чуть ли не “авторитетом”. Проходили дни, а Расул в обстановке всеобщего уважения все рассказывал о своих героических похождениях, пользовался привилегиями “положенца”.

Конец его сладкой жизни положила публикация в газете “Фемида”. В один из дней кто-то передал в “пятый корпус” один из ее выпусков, где описывалось ужасное преступление.

…У некой молодой семьи около десяти лет не было детей. Наконец, их молитвы были услышаны, и Аллах подарил им мальчика по имени, кажется, Джейхун. Когда ему исполнилось 9 лет, некий мужчина, приблизившись к нему, пообещал велосипед, если он пойдет вместе с ним. Заведя мальчишку в лесопосадки около бакинского поселка Ахмедли, незнакомец ударом кулака свалил ребенка на землю, зверски изнасиловал, убил, а затем там же закопал, предварительно отрезав ему половой член.

По сообщению газеты, насильника вскоре поймали и приговорили к расстрелу. Называлось и имя осужденного – Расул.

Статья вызвала шок даже у бывалых убийц. А самое главное, что мерзавец должен был быть где-то среди них, в “пятом корпусе”, который всегда был единственным местом содержания приговоренных к высшей мере наказания в Азербайджане.

Естественно, что подозрение пало на Расула – единственного человека в корпусе с таким именем, которому тотчас же устроили допрос. Тот отнекивался, сначала назвав вымышленную фамилию и заявив, что совпадение имен случайное. Выяснить правду было легко – достаточно было выяснить настоящую фамилию Расула. Это помог сделать старшина Саладдин, подтвердив эту информацию через спецчасть тюрьмы.

…У каждого заключенного теперь было право убить Расула за то, что он скрыл свою сущность и “запачкал” общавшихся с ним заключенных. Хотя общавшиеся со скрытым “петухом” и не знавшие о его прошлом заключенные и не считались “обиженными”, но делом чести “оскверненных” было наказать самозванца. Да и мерзкое преступление типа совершенного Расулом, воспринимались в уголовной среде непримиримо – место таким было только на “севере”. Поэтому старшину Саладдина сразу же предупредили, чтобы он ни вмешивался в “разборку”.

Естественным правом устроить Расулу “спрос” обладала, естественно, 130-ая “хата”, где сидели авторитетные заключенные и куда он втерся обманом.

Наказанием Расула в основном занимался физически крепкий заключенный К. Помимо своей репутации “торпеды”, К. был болен кожной болезнью вроде экземы, отчего его руки имели облезлый вид. Сокамерники брезговали его и запрещали прикасаться к хлебу, продуктам, общаковым вещам. Совсем другое дело – указать место “опортаченному”.

От обеда до ужина К. избивал Расула, не оставив на его лице и теле ни одного живого места. Стены камеры были красны от крови Расула, однако никто – ни заключенные, ни надзор не реагировали на ужасные крики. В конце избиения Расула окунули лицом в туалетное “очко”, тем самым “опустив”. Это было наказанием за то, что Расул скрыл свое прошлое и сознательно “испоганил” других заключенных.

Затем его подвергли повторному, еще более ужасному избиению тяжелой металлической миской [5], в результате чего и голова, и лицо превратились в одну сплошную кровоточащую рану. Потерявший сознание Расул в распростертом виде остался на “севере”. Отныне он стал его постоянным местом.

Поводом для этого второго наказания было совершенное им преступление. Расул никак не мог внятно ответить на ежедневно задаваемый ему один и тот же вопрос – зачем он отрезал у мальчика пенис? И каждый раз получал новый удар миской.

Примерно через десять дней из “общаковой” 119-й камеры в 130-ю перевели “смотрящего” Эльмана. У него болели почки, один раз под вечер у него схватил приступ и вызвали “Скорую помощь”. Врач рекомендовал ему перебраться в камеру побольше, чтобы двигаться, что и было сделано на следующий день. Расулу сменили место – он мешал нормально пользоваться туалетом. Его загнали на пол под “шконку”, причем, по “поняткам”, он должен был каждый раз просить разрешения перед тем, как оттуда выйти. Бывали дни, когда он безвылазно лежал под “шконкой” целые сутки.

Вскоре он был уже в предсмертном состоянии, и лишь перевод в 133-ю “петушиную” камеру позволил ему продержаться еще несколько лет (он умер в конце 1997 или начале 1998 г.). От пережитого он сначала распух до немыслимых размеров, а затем, наоборот, высох как щепка и, по словам свидетеля-смертника, “сдох как собака”.

В противоположность такого рода “петухам”, те заключенные, которые с самого начала честно признавали свою “масть”, пользовались даже некоторым уважением. Ведь среди них были “опортаченные” следователями, безвинно “опущенные” заключенными-беспредельщиками, жертвы обстоятельств и т.д. Все это принималось сокамерниками во внимание, хотя и не изменяло установленных воровским законом “рамок”. Просто отношение к таким “петухам” было более человечным.

Была и другая категория “петухов” – заключенные, которые не признавали своей “масти”, но вместе с тем самоизолировались от сокамерников под вымышленным предлогом, например, прерванной “разборки”. Например, кого-то могли заподозрить в чем-то серьезном, например, в принадлежности к тем же “петухам”, но не могли представить достаточно веских доказательств. В этот момент заключенный мог получить приговор или переводился в другую тюрьму, и “разборка” прерывалась. Таких заключенных, хотя и не признавали “обиженными”, но изолировали от остальных до прояснения дела.

С такой легендой в камеру №124 поступил некий Э., которого за молодость сразу прозвали “Малышом”, чтобы отличать от другого, более старшего заключенного с тем же именем. Он сторонился заключенных, объяснив это тем, что в следственном изоляторе у него была разборка с “беспредельником”, которая прервалась по причине его перевода в “пятый корпус”, и поэтому у него нет права участвовать в общих делах. Вел он себя странно, и его решили проверить.

Обычно роль такой “инспекции” играли заключенные-”строгачи”, т.е. рецидивисты, ранее отбывавшие на строгом режиме. Некоторые из них отсидели много лет и, набравшись практического опыта в человеческой психологии, могли “расколоть” самозванца двумя-тремя вопросами. Один из них, Д. из камеры №132, дал знать сокамерникам Э., что берется выяснить его дело. На следующий день “Малыша” перевели в его камеру, и уже к вечеру, подойдя к “кормушке”, “строгач” объявил, что в корпусе есть не два, а один мужчина по имени Э., а того, что рядом с ним, можно называть “Эльмира-ханым” [6]. Все поняли, что “Малыша” разоблачили как “петуха”.

Уже потом выяснилось, что у себя в районе парень изнасиловал и убил маленькую девочку, свою родственницу. Отец убитого ребенка от горя умер. Тогда дядя убитой пришел в районную полицию и попросил пустить его к Э., пообещав, что не убьет его. Начальник полиции вначале опасался, но потом, получив изрядную сумму денег, пустил его в КПЗ [7]. Тот действительно не стал убивать Э., но изнасиловал его, на всю оставшуюся жизнь сделав обитателем тюремного дна.

За утаивание этой истории “строгач” “опустил” Э. Видимо, Э. ему понравился, потому что он начал содержать его как “ханым”. Из-за тесноты в камеры, “Малыш” спал под “шконкой”, но усилиями “строгача” был внешне опрятен и не подвергался чрезмерным притеснениям. Естественно, что в его “женские” обязанности входила уборка камеры и сексуальное обслуживание “строгача”. В конце концов парень вошел во вкус и превратился в настоящего пассивного гомосексуалиста-”пидора”, часто и уже добровольно вступая со “строгачом” в половые отношения. В дальнейшем “строгач” был помилован и ушел из корпуса, и “Малыш” остался сам по себе.

В отличие от “Малыша”, которого развратили в тюрьме, некий И. из той же камеры №132, похоже, имел нетрадиционную сексуальную ориентацию еще на свободе. Рассказывают, что как-то раз, выждав ночью момент, когда все в камере спали, он сделал вышедшему из “севера” молодому сокамернику весьма заманчивое предложение. Имея медицинское образование, он сообщил, что его организму требуется сперма, так как она богата необходимыми организму гормонами и т.п. Парень согласился и пристроился к И. Правда, утаить секрет не смог, и в один из дней произошла “разборка” – И. “опустили” всей камерой за то, что он скрыл свою “масть”, и тем самым замарал остальных.

Сам же И. уже после помилования уверял новых сокамерников в “строгой хате”, куда его временно поместили перед этапом в Гобустан, что его “опустили беспредельно”. На это один из его сокамерников ответил мне: “И. хорошо “грели” его богатые родственники, практически ежемесячно присылавшие обильные посылки. Ими кормилась вся камера. Когда же он был разоблачен как “пидор”, у него, естественно, никто ничего не мог брать, и мы сели на голодный паек. Так что же мы, сами себе враги, что ли?”

Конечно же, не враги. Но общеизвестно, что на самом деле даже по “строгим поняткам” у “петухов” вполне можно брать те продукты, которые упакованы и тем самым не подвергаются физическому контакту с их руками, например, тушенку или закрытую пачку сигарет. А если передачу вообще первым примет не сам “петух”, а кто-то из сокамерников, то и вовсе нет ограничений – только надо не забыть передать хозяину “грева” причитающуюся ему долю.

Кроме того, парень, якобы первым пристроившийся к И. и утаивавший это несколько дней от остальных, по тем же “поняткам” совершил “грех” и вполне мог бы подвергнуться такой же участи, что и И. Кроме того, сомневающиеся в этой истории бывшие смертники приводят в качестве аргумента религиозность первого партнера И., который является сыном человека с духовным саном, да и сел за двойное убийство, совершенное якобы на религиозной почве.

Рассказывают и то, что еще до перевода в камеру №132 сексуальная ориентация И. была раскрыта “честным арестантом” Федей в камере №129, куда его первоначально поместили. Федя выгнал его из своей камеры со скандалом, так что едва ли тот смог
бы что-либо утаить. За это, кстати, старшина подверг его “прессу” и унизил. Тем более, что о таких вещах принято сообщать “общаково”. Так что вопрос, был ли И. “пидором” еще на воле или же его изнасиловали в “пятом корпусе”, может быть, даже “беспредельно”, остается открытым.

Как и некоторые другие гомосексуалисты, И. был завербован старшиной Кахином. Он регулярно доносил ему обо всем, что творилось в камере, а тот, по образному выражению свидетеля, “валял солому на их шкуре”. Вообще, И. нельзя было и слова сказать без того, чтобы тут же не вмешался Кахин. Даже после его помилования и ухода из “пятого корпуса” сокамерникам И. досталось после того, как с его подачи их обвинили в изнасиловании. Кахин, не разбираясь, в декабрьский холод 1995 г. на три дня оставил всю камеру без постелей и без теплой одежды.

В отличие от других “наседок”, И. не очень-то скрывал свои связи с администрацией, которые впоследствии расширились еще больше, дав ему разного рода льготы. Кое-кто предполагает, что будучи умелым педерастом, он “обслуживал” и офицеров, и потому пользовался особым статусом.

Особой категорией “петухов” были заключенные, изнасилованные по произволу “беспредельщиков”. Такие “петухи поневоле” тоже имели пожизненный статус неприкасаемых, но такие случаи резко осуждались авторитетными уголовниками, и к таким “опущенным” относились с сочувствием, уравнивая с “обиженными”. Один из таких “беспредельных” случаев, с заключенным по имени Мубариз, в котором была замешана “общаковая хата” №123, даже привел к отставке “общака” [8].

Особо отличался в пополнении числа “обиженных” содержавшийся в камере №129 Фамиль по кличке “Федя” [9]. Там, где хватило бы обычной внутрикамерной “разборки” на словах, он доводил дело до драки, и гордился тем, что “ломал” физически сильных сокамерников, превращая в своих “обиженников”. Со временем он вошел во вкус и даже сколотил свою команду “прессовщиков”, которой охотно пользовалась администрация.

Например, в 1991 г. к нему подсадили некоего гёйчайца Чингизхана. При поступлении в корпус тот представил себя в качестве “идеалиста” уголовного мира, то есть не имеющего проступков. Однако уже вскоре всплыли некоторые его “грехи”. За обман он должен был “получить” от своего более авторитетного сокамерника Феди. Способов “получения” было много, но обычно заключенными практиковался более гуманный – признавшего свои грехи чётками били по ушам и устанавливали “рамку”, после чего ему уже не давали “хода”.

Федя такие полумеры не признавал. Сначала он сильно избил Чингизхана, затем хотел загнать его под “шконку”. Такой “честный бой” практикуется в уголовной среде – проигравшего в драке пинками прогоняют под “шконкой”, сделав “обиженником”. Однако тогдашний “общак” Физули не позволил ему этого и подозвал Чингизхана к “кормушке”. Тот признал свои “грехи”, покаялся перед корпусом и попросил прощения. После этого Физули посоветовал Чингизхану больше не вмешиваться в общие дела корпуса. Таким образом, Чингизхан стал “побитым”, а легко мог бы стать и “опущенным”.

“Сломанный” Федей Чингизхан стал настоящим наказанием для сокамерников в 122-й камере, куда его отсадили. Рассказывают, что он убил там двоих человек, в том числе аксакала корпуса, 83-летнего Шамиля киши, получившего расстрел за убийство собственного сына. Возрастное ограничение на смертные приговоры (не старше 65 лет) было наложено уже позднее, а в описываемое время в корпусе сидели старики старше 70 лет вроде Кямала или Шамиля. Чингизхан воспользовался своим физическим преимуществом и однажды поломал Шамилю киши ребра и череп. Происшествие было преподнесено как несчастный случай.

В отношении “голубых” обычным арестантам запрещается: подавать им руку, принимать от них какие-то предметы, пользоваться их бельем, спать рядом, разговаривать без дела и т.п. (правда запрет на телесные контакты не распространяется на секс с ними). Раньше, когда корпус не был перегружен, у них еще могла быть своя “петушиная” шконка (нары). Но в дальнейшем, в условиях переполненных камер пятого корпуса, они уже спали либо на “севере” (в туалетном углу), либо на полу. Можно было передать им какой-либо предмет, но не из рук в руки, а бросив на пол. При длительном отсутствии половых контактов с женщинами и на “петухов” находится спрос. Таких любителей “петухов” в тюрьмах называют “печниками”. Активный гомосексуализм не возбраняется, хотя и не поощряется.

Некоторые из проигравших в карты свою жизнь становятся “торпедами”, которых используют для любых поручений, например, чтобы кого-то убить их руками.

Следует отметить, что наличие большого количества “петухов” приводит к тому, что они при попустительстве администрации могут терроризировать “чистых”, не “опортаченных” заключенных. А при содержании в камерах – тем более.

[1] На сленге азербайджанских тюрем “уздан ираг” (дословно “так называемый”) означает то же, что “петух”, “голубой”.
[2] По-азербайджански “таван”, т.е. потолок, ограничение
[3] Таких называют “вурулмуш”, “вурулмуш адам”, т.е. побитый
[4] См. историю Салмана из главы “Общак”. В переносном смысле “фуфло” – это нечто пустое, бессмысленное, например, “фуфловый базар” – бессмысленный разговор.
[5] В российских тюрьмах это обычный способ “указать место”, в азербайджанских же чаще бьют четками по ушам.
[6] Ханым – уважительное обращение к женщине.
[7] КПЗ – камера предварительного задержания, где держат задержанных до перевода в следственный изолятор
[8] Подробнее см. в главе “Общак”
[9] О Феде см. в главе “Беспредел”

“ПЕТУШИНАЯ ХАТА” [10]

В “пятом корпусе” в начале 1994 г. “петухов” отсадили в т.н. “петушиную хату” (“петушатник”) – камеру №133.

В Советское время в камерах туалетов не было, заключенные пользовались баками-”парашами”, а дважды в день – утром и вечером их выводили в туалет (“север”), имевший два помещения и располагавшийся напротив расстрельной камеры. Им же пользовались и надзиратели. Когда в последний период Советской власти (в конце 1989 или начале 1990 г.) в камеры подвели воду и устроили там отдельные туалеты, дверь одного из “северов” закрыли, а второй перешел в пользование исключительно надзирателей.

Когда “пятый корпус” в конце 1993 г. был уже перегружен смертниками, бездействующий “север” в течение месяца приспособили под камеру, которой дали №133. В отличие от всех других, она имеет гораздо больший размер (3,1х3,25 м) [11]. В туалете оставили одно “очко”, поломали бетонный умывальник, слегка подремонтировали стены, поставили “шконки”. Первоначально “шконки” в ней были расположены буквой “Г” вдоль двух стен, затем добавили еще одну двухместную одноярусную шконку вдоль третьей стены (буквой “П”). От туалета осталось не имеющее жалюзи большое зарешеченное окно – предмет зависти других камер, обитатели которых страдали от недостатка свежего воздуха и не видели солнечного света. “Иногда, при одновременном открытии и нашей, и их “кормушек”, я видел это чудо – солнечный луч! И каждый раз не мог скрыть чувство зависти”,- вспоминает бывший узник расположенной напротив камеры №125.- “Теперь, в Гобустане, у меня в камере окно без намордника, и в солнечные дни поток света на 1-2 часа в день заливает камеру. В эти часы я перемещаюсь по камере за лучом, стою или сижу под ним, радуясь, как дитя!”

В камере поставили длинный стол и скамью, забетонированные в полу. Получилась нестандартная 4-местная камера. В дальнейшем к “шконкам” наварили второй ярус, и там можно было разместить до 8 человек. На деле количество “жильцов” временами доходило до 14 человек.

Туда отсадили всех “испорченных”, за исключением упомянутой “Эльмиры ханым”, которую попросил оставить в своей камере его “муж”. Контролёры смотрели на такую “любовь” просто и не препятствовали “семейным” гомосексуальным отношениям, которые были неотъемлемой частью уголовного мира. Кстати, сами контролёры, как утверждают ветераны “пятого корпуса”, не соблазнялись на услуги “петухов”.

Интересным было то, что к “петухам” подсадили “неопортаченного”
- Э., который попал в “пятый корпус” летом 1994 г. Э. был очень обеспокоен этим и просил удалить его от “петухов”. Да и сами “петухи” тоже просили убрать его из камеры. Однако администрация ни в какую не соглашалась, и тогда заключенные придумали, как быть Э., чтобы не оскверниться. Он должен был не допускать никого к “кормушке”, сам получать пищу на всех в свою посуду и отливать каждому в его миску. И в дальнейшем туда нет-нет, да сажали “неопортаченных”.

Но это было лишь начало. После побега, как и все камеры (за исключением “армянской” №126), эта тоже стала местом издевательств. Камеру открывали в последнюю очередь, и эта сцена была завершением утреннего цикла пыток. В ходе “операции пресс” содержавшихся в ней заключенных тоже били, но до избиения они должны были на четвереньках с лаем бегать по коридору подобно собакам, облаивать и кусать друг друга. Других заставляли под ударами танцевать и петь, бегая по коридору. Иных “спаривали”, заставляя совершать друг с другом гомосексуальные акты. Это доставляло неописуемое удовольствие хохочущим истязателям. После примерно часа такого “развлечения” в полуживом состоянии заключенных забрасывали в камеру.

В дальнейшем, когда количество заключенных в камере выросло до 14 человек, администрация начала им потакать, и в их компанию специально подсаживали “неопортаченного” заключенного, который чем-то не угодил администрации. Естественно, что вскоре против него начинался “беспредел”, подобный тому, что испытывали сами “петухи” в обычных камерах. “Беспредельно опущенные” мстили помещенному к ним “беспредельщику”, и заключенный в конечном счете оказывался “опущенным”, а затем убитым или умершим от болезней. Это была “пресс-хата” похлеще Фединой [12].

По словам свидетеля-смертника, “содержащиеся в этом камере мучались от желудочно-кишечных заболеваний и тяжелой формы туберкулеза. Камера была настоящим моргом. Было время, когда каждую неделю из камеры выносили 1-2 трупа. Стоны и крики, доносившиеся из этой камеры, невозможно описать”. Смерти при этом, как водится, списывались на самих заключенных.

Отмечу, что в этой камере своими зверствами отличался и вышеописанный Расул, который таким образом мстил за свое унижение и, с другой стороны, удовлетворял свою гомосексуальную манию.

Другим знаменитым обитателем этой камеры, говорят, был некто Г. с характерной кличкой “Кинг-Конг” (или “Мангука”) – единственный старожил камеры, кто смог пережить всю ее 4-летнюю историю. Возможно, этому помогло то, что он от рождения был душевнобольным и не принимал близко к сердцу те издевательства, которым подвергался. Сам он был безобидный, неавторитетный зек, не “петух”, из тех, кого называют “бедолага” и “джындыр” (тряпка, оборванец). А кличку свою он заслужил тем, что во время пресса, когда он потерял все передние зубы, его клыки высовывались изо рта, выглядя особенно страшно на фоне опухшего и почерневшего от побоев и грязи лица [13]. Сам он выговорить своё “погоняло” не мог, называя себя “Кинко”, хотя вряд ли понимал, что означает эта кличка.

“Кинг-Конг” отличался тем, что игнорируя все наказания, высовывался в “кормушку” сразу, как ее открывали, и начинал, обливаясь слезами, побираться, выпрашивая сигарету, кусочек сахара либо кусочек газеты для самокрутки. “Кормушка” в 133-й камере была еще туалетной, большого размера, чтобы иметь полный обзор (а может, для передачи “параш”), и не имела обычного защелкивающегося при закрывании замка. Поэтому на ней была приколочена щеколда и временами, видимо, для комиссий на нее навешивали висячий замок.

Как только на “кормушке” щелкала щеколда, “Кинг-Конг” сразу высовывал из кормушки руку, плечо и голову. Некоторые “шутники”-надзиратели, зная эту его привычку, перед открытием “кормушки” заранее подготавливали ведро или банку холодной воды. Когда “Кинг-Конг” высовывался в открытую “кормушку” и поворачивал кверху свой беззубый клыкастый рот, его под издевательский хохот окатывали водой. Иные надзиратели проделывали это по несколько раз за смену, но отучить беднягу высовываться так и не смогли. Чаще всего он хоть что-то для себя урывал.

“Бедолаги” 133-й камеры жили одним днем, и такое существование иногда принимало совершенно уродливые формы. Например, для них настоящим праздником были дни, когда кто-то умирал в их или ближайшей камере. В этот момент подученный сокамерниками “Кинг-Конг”, воодушевившись, начинал кричать, требуя чай, сахар, табак, в противном случае угрожая рассказать следователю об обстоятельствах смерти покойного. В дальнейшем, когда корпус начали посещать различные комиссии, он тоже пользовался этим незамысловатым шантажом. Не успокаивался, пока не получал жменю сахара, пару заварок чая, пачку-две каких-нибудь дешевых сигарет без фильтра. Камера гуляла! Но только до следующего утра, когда на техосмотре ее усиленно “прессовали”. Как выражались по этому поводу заключенные, вчерашнее удовольствие “вытекало через нос”…

Впоследствии 133-я “хата” из “петушатника” стала “шерстяной”. “Голубых” обитателей 133-й “хаты” разбавили другими “мастями”. На тюремном жаргоне “шерстью” обычно зовут “ссучившихся” блатных. Есть мнение, что, если правит “шерсть”, то это одна из разновидностей “красной масти”, так как “суки” специально культивируются администрацией и творят беспредел по отношению к “правильным” заключенным.

Интересно, что в Советское время, ошибочно полагая, что изоляция “голубых” заключенных от “черных” исправит ситуацию, как-то раз в порядке эксперимента отсадили “обиженных” в отдельную колонию. И что же? Спустя некоторое время в “петушиной зоне” появилась копия воровской иерархии – со своим “паханом”, “мужиками”, “понятками” и даже собственными “петухами” [14]. Так что 133-я камера являла копию “беспредела” всего корпуса.

Осталось добавить, что после этапирования последних смертников в Гобустан в один период в 133-ю камеру собрали со всей Баиловской тюрьмы венерических больных

[10] Сейчас, когда “пятый корпус” стал обычным следственным корпусом, в этой камере содержатся заключенные с венерическими заболеваниями.
[11] По нормам СИЗО советского времени, норма для 4 человек.
[12] См. также главу “Беспредел”
[13] Сейчас уже нет и их.
[14] Г.Ф.Хохряков. Парадоксы тюрьмы. – Москва, “Юридическая Литература”, 1991, стр. 85-86

СУКИ

“Суки”, “сетки” (наседки) являлись неотъемлемой частью “корпуса смертников”, насаждаемой администрацией.

Дело в том, что старшина расстрельного корпуса, а также начальник оперативной части “кум” очень умело вербовали среди осужденных людей слабых и без убеждений, взамен чего голословно обещали добиться для них помилования, а то и подбрасывали денег, еды. Немного об обязанностях такой внутрикамерной агентуры (“сеток”).

В большинстве случаев, во время процесса расследования, следователь довольствуется каким-либо одним конкретным преступлением, в целях скорейшего закрытия уголовного дела, и не очень интересуется прошлыми преступления подследственного. Тоже самое происходит и в суде, и приговор выносится на основании обвинительного акта. Таким образом, остаются какие-то нераскрытые грехи. К таким осужденным, да и вообще ко всем поступившим в “пятый корпус”, подставляли агентуру. Приговоренные к смертной казни, полагая, что терять им уже нечего, развязывали языки. Завербованные с легкостью узнавали о нераскрытых преступлениях и через Саладдина передавали сведения начальнику оперативной части (“куму”). Было достаточно много подозрительных случаев, когда уже после вынесения приговора, вдруг приходил следователь и открывал новое уголовное дело.

У завербованных были и обязанности по выявлению нарушителей внутреннего распорядка. Приговоренным к смертной казни действительно терять нечего, кроме надежды, конечно. Если же осужденные потеряли и надежду, то тогда от них можно было ожидать всего: покушения на надзирателей, самоубийства, побега и других противоправных действий. Чтобы не допустить этого, все разговоры в камерах доносились Саладдину. Такого типа осужденных называли “стукачами” или “сетками” (“наседками”).

Как и в любой шпионской деятельности, слабым местом, особенно в условиях камеры, где каждый на виду у всех, являлась связь. Каким образом можно было передать информацию “хозяину”, чтобы не вызвать подозрений? Ведь любое пребывание за пределами камеры (допрос, пересуд, свидание, встреча с адвокатом) были в “пятом корпусе” явлением чрезвычайным, вызывавшим множество вопросов. А уединенное общение со старшиной и вовсе было достаточным для возникновения самых тяжких подозрений.

Можно было, конечно, послать через “надзора” записку, якобы родственникам или в следственный корпус, чтобы прислали “грев”, и под этим предлогом отослать “куму” донос. Но щедрые пожертвования “друзей” и “родственников” всегда вызывали зависть и нездоровое любопытство. Не странно ли, что “братва” из следственного корпуса шлет кому-то грев и не передает приветы авторитетным блатным?

Другим, внешне невинным способом “стукачества” является скандал или даже громкий разговор, в котором, как бы невзначай и по горячке, раскрываются секреты товарищей. В тишине корпуса такие разговоры легко подслушать из коридора либо стоя под окном. Этим занимались надзиратели или “суки” другого рода, например, заключенные из хозяйственной обслуги. “Сдав” товарищей, можно списать все на простую оплошность. Отсюда, кстати, идет обычай “блатных” не выяснять отношения в камере на громких тонах.

“Суки”, порой изображая из себя нервных, неуживчивых людей, провоцируют драки, скандалы. В камеру врываются надзиратели, чтобы разнять дерущихся, и – конечно же, случайно! – при сопутствующем этому “шмоне” обнаруживают что-то запретное, например, “заточку”, подготовку побега и т.п. Доказать злой умысел порой достаточно сложно, и поэтому заключенные с опаской относятся к любителям побравировать физической силой (“быкам”), провокаторам конфликтов (“мутильщикам”), видя в них опасность для своего положения.

Конфликты (“разборки”) с драками полагалось решать переводом одного из вовлеченных в них заключенных в другую камеру. Это же было и способом перевода “суки” в другую камеру. Поэтому заключенные, часто меняющие камеры (“выламывающиеся из хаты”, “ломовые”), всегда вызывают нехорошее чувство – ведь если он не “сука”, так точно “мутильщик”, “бык”, “пидор” или же “запорол косяк”. Поэтому наиболее авторитетные заключенные, дорожащие своей репутацией, стараются никогда не менять своих камер, даже если они и не особенно комфортные. Например, Рамиз всегда сидел в 123-й камере, Федя – в 129-й.

Может шокировать, что даже в самый страшный “концлагерный” период “суки” не унимались и продолжали предавать своих товарищей, когда те каким-то чудом раздобывали “контрабандное” съестное. Ведь при этом и сами “суки” лишались своего пая! Тем не менее так было.

…И это не было чисто “баиловским” феноменом. Я читал о таких случаях из истории фашистских концлагерей. В блоке смертников концлагеря Маутхаузен, откуда был единственный выход только через трубу крематория, группа советских офицеров спланировала побег. Буквально за 2 дня до даты “рывка” организаторы побега почти все были “сданы” немцам и казнены. Оставшиеся неизвестными предателю несколько человек из числа второстепенных участников заговора все же решились сбежать и смогли организовать побег спустя неделю. Из 500 смертников смогли сбежать всего 17 или 19. Среди счастливчиков вполне могли оказаться и те, кто накануне “настучал” немцам на товарищей, т.к. в ту ночь никто не отказался от побега – бежали, выражаясь нынешним тюремным жаргоном, и “честные арестанты”, и “суки”, и “козлы” (лагерные функционеры).

Не нужно искать каких-то сложных объяснений этому феномену. “Суки” живут лишь сегодняшним днем, исходя из подлых правил: “Сдохни ты сегодня, а я завтра”, “Человек человеку – волк!” Тем более, что поведение сокамерников часто подтверждало эти дурнопахнущие “истины”. Зачем “суке” терзаться угрызениями совести по поводу людей, которые тебя бьют, насилуют, издеваются?

В условиях “корпуса смертников” стимулом для “стукачества” были
не какие-то особые привилегии, которые сразу бы “засветили” предателя, а туманные обещания помочь с помилованием, организовать свидание с семьей, передачу (“дачку”) и т.п. В обстановке ежедневных унижений и гнетущего страха смерти, даже тени надежды было порой достаточно, чтобы заключенный поступился общечеловеческими принципами, выбрав путь предательства.

При этом одни “суки” играли роль простых информаторов администрации о том, что происходит в камере (“стучали”). Другие провоцировали конфликты между заключенными (“мутили”), чтобы потом тех подвергли наказанию. Третьи выполняли роль киллеров, выполняя заказные убийства сокамерников. Четвертые прощупывали, не готовится ли побег, активно предлагая свои планы и тем самым “засвечивая” соучастников.

Вся история “пятого корпуса” пронизана предательством и взаимным недоверием. Но если в “зоне” предательство оборачивается простым наказанием жертв, то в “корпусе смерти” преданных “суками” часто ожидали губительные избиения надзирателями или помещение в “пресс-хату”. Поэтому “сук” по строгим воровским “поняткам” раньше вообще было положено убивать: “Для петуха в камере место найдется, для суки – нет!” Но “пятый корпус” не был местом соблюдения “строгих поняток”, т.к. “идеалист” уголовного мира в принципе должен избегать “мокрых” дел (связанных с убийством), тем более изнасилований. Поэтому “стукачество” часто оставалось безнаказанным.

Среди “сук”, насколько я знаю от бывших смертников и бывших сотрудников тюрьмы, были самые разные люди: молодые и старые, “блатные” и бывшие “погонники”, уголовники и политзаключенные. Иные, разделив судьбу своих жертв, так и унесли свою страшную тайну в могилу, до сих пор пользуясь посмертным уважением среди выживших ветеранов-смертников. Другие продолжают изображать “честных арестантов”. Третьи, “засветившись”, продолжают жить, со страхом ожидая момента, когда помилование приведет их в общую “зону”, где с них “спросят”.

Много ли их было? Считается, что в результате манипуляций с переводом “сук” из камеры в камеру, администрация имела свою агентуру в каждой камере. Особенным вниманием пользовались политические заключенные.

Рассказывают, что в природе существовал даже список “сук”, который случайно стащил у старшины Кахина один из заключенных, выходя на свидание с родственниками. Старшина долго потом искал эту бумажку и ругался, но так и махнул на список рукой, решив, что документ унесли надзиратели.

Напоследок, провожая в конце марта 1998 г. этапы в Гобустан, Кахин безжалостным образом расшифровал перед остальными заключенными некоторых из своих, уже больше не нужных ему “сук”. Так, одному из них он заехал пинком под зад со словами: “Пошел, ограш! Из-за твоих раздутых доносов скольких я людей зря загубил!” Однако наиболее солидных “сеток”, как говорят, оставили тогда в “пятом корпусе”, чтобы они присматривали за еще остававшимися там важными заключенными- пожизненниками.

“Стукачество” процветает и сейчас, уже в Гобустане.

“БЕСПРЕДЕЛ”

После последних расстрелов в феврале 1993 г. исполнений смертных приговоров уже не было, хотя формально эту меру наказания отменили лишь пять лет спустя. В пятом корпусе продолжали появляться новые “жильцы”, и камеры, рассчитанные на 2 человек, вскоре начали напоминать набитые килькой консервные банки. Там, где при Советах сидели один или двое, ютились до 5-8, а в “петушиной хате” под конец – и до 14 узников.

Все без исключения свидетели событий тех дней описывают жизнь в пятом корпусе в этот период – после прекращения исполнения смертных казней вплоть до побега – как “беспредел”. На жаргоне заключенных это такая ситуация, когда возможно совершение любых преступлений против личности, не ограниченное не только писанным законом, но и элементарными соображениями человечности, религиозными и национальными традициями, даже уголовными “понятками”. Нет никаких препятствий, тормозов на пути самых изощренных издевательств сильного над слабым.

В зависимости от того, кто организует произвол, принято различать беспредел “ментовской” (т.е. со стороны надзирателей) и простой – со стороны уголовников-”быков”, не признающих “воровских поняток”. В “пятом корпусе” заключенные столкнулись с обеими разновидностями беспредела, чему виной была позиция, занятая тогдашней администрацией.

В конце 1993 г. уголовники фактически взяли власть в корпусе и разве что не расхаживали вне камер. Вот как увидел ситуацию один из бывших свидетелей-смертников:

“Вечер… В одной из камер включается приемник, через открытые кормушки начинается обмен новостями, продуктами. “Шныри” мешками таскают “грев”… Из камеры в камеру почти открыто передают заправленные “баяны” (шприцы) с наркотиками. Со стороны создавалось впечатление, что корпусом управляют зеки, а полиция здесь только для мебели. Многих ментов – особенно из начальства – коробило от такого положения вещей, но за счет корпусных “буржуев” (у кого водились деньги и т.д.) и разного рода подачек тюремные власти гребли кучу денег – вот никто этот “беспредел” и не тормозил”.

Жизнь в корпусе текла монотонно, и единственное разнообразие вносили частые смерти заключенных и трагически заканчивающиеся “разборки” между ними.

Смерть. Ею был напоен влажный вонючий воздух в камерах, “шутки” надзора, малейшие ссоры между заключенными. Она отравляла мысли, поселяя в душе боль и глухую ненависть.

Кое-кто не выдерживал и терял человеческий облик: одни – становясь палачами, другие – опускаясь до уровня забитых животных. При попустительстве надзирателей в переполненных камерах физически сильные зеки садистски издевались над более слабыми товарищами, били их, насиловали, доводя своих товарищей до смерти разными способами, вплоть до прямого убийства. Терять озверевшим беспредельщикам было нечего – ведь смертный приговор был им уже вынесен, дважды не расстреляют…

Мишенью для издевательств были в первую очередь так называемые “петухи”, представители национальных меньшинств, а также “погонники”. Как раз в это время в пятом корпусе было несколько русских, в том числе “погонников” – солдат и офицеров, осужденных за различные преступления.

Подобным образом развлекался на своих товарищах в камере №124 обладавший физической силой и злобным характером Асим “Шемахинский” или “Сары Рамиз” [1]. Его родного брата расстреляли в пятом корпусе еще в Советское время, такая же перспектива была и у него самого. Пытаясь заглушить в себе страх смерти, Асим стравливал заключенных друг с другом, избивал с целью довести до смерти. Один из его сокамерников, не выдержав издевательств, повесился. По сути, камера Асима его усилиями превратилась в “пресс-хату”. Туда старшина Кахин помещал тех “бедолаг”, кого не посещали родственники. Таковым был и сам Асим, которого за вечный голод даже прозвали “кишкой”. Асим поддерживал любого “общака”, лишь бы не быть отлученным от кормушки. Он постоянно отнимал у заключенного-баландера мясо из мисок армян, а когда не получалось съесть, то выбрасывал (с пола, естественно, мясо кушать было “за падло”).

Садизм Асима имел какой-то определенно шовинистический оттенок. Специально попросил у надзора, чтобы в его камеру поместили двух русских – Сергея Страхова и Евгения Лукина, и издевался над ними. Помимо избиений, он заставлял их по 10-15 раз в день лаять “за Горбачева и Ельцина”. Страхов не перенес ежедневных мучений и умер, а над Лукиным тоже поиздевались вволю.

Заключенные боялись и ненавидели сокамерников-извергов и те, как правило, плохо кончали. В один момент, где-то в конце апреля 1996 г., убили и уже упомянутого Асима.

Над армянами заключенные не могли физически издеваться, так как те сидели отдельно, если не считать ругани и мелких пакостей. Например, тот же Асим однажды послал армянам сигареты с анашой и наказал курить у “кормушки”, чтобы ему было видно. Расчет был на то, что, накурившись наркотика, армяне станут шуметь и подвергнутся за это “прессу”. Однако у армян оказались другие сигареты, которые они демонстративно курили вместо наркотических, которые просто выбросили в “север”. Асим был ошарашен отсутствием эффекта.

Другой пакостью в зимние время было расплескивание надзирателями на спящих армян холодной воды через “кормушку”. Однажды армяне подкараулили такой момент и перехватив руку, отняли кружку, пообещав утром пожаловаться. После этого “ночной душ” прекратился.

Расправой над армянами занимался старшина с надзирателями – и то лишь до начала 1994 г., когда к этой категории смертников получил доступ Международный Комитет Красного Креста, и избиения прекратились. Иногда Рамиз (камера №123), Асим (№124),
“петухи” (№133) платили надзирателям, чтобы армян избивали перед открытой “кормушкой” именно их камеры.

В камерах случались драки – жестокие, до крови, и если сокамерники не вмешаются, то и до убийства. Например, в камере №131 все время дрались Гейдар и Акиф – оба из одного селения в Дашкесанском районе. В результате одной из таких драк Гейдар

разбил об голову Акифа литровую стеклянную банку [2] и сильно повредил ему кожу на лбу. Сокамерники с трудом сумели остановить кровотечение и перевязать Акифа. А тот, в отместку, ночью полоснул спящего Гейдара лезвием по лицу, оставив тому шрам на щеке длиной сантиметров в 8-10. С Гейдаром провозились 4 часа, но кровь самостоятельно остановить так и не смогли, и он начал терять сознание. Пришлось звать врача. Заключенного “заштопали”, как мешок из-под картошки, и снова швырнули в камеру, сказав сокамерникам, “чтобы хорошо его кормили, а то сдохнет”. Ни лекарств, ни продуктов – ничего не дали. Наказания за это тоже никто не получил, Акифа лишь перевели в другую камеру (прервали “разборку”).

Вплоть до побега в 1994 г. “пресс-хатой” считалась камера №129. Там содержался приговоренный еще в 1989 г. “особняк” [3] Фамиль Багиев [4] из Сабирабада по кличке “Федя”. Он длительное время сидел в России, где ему и дали эту, полюбившуюся ему кличку. На вопрос о самочувствии он любил отвечать по-русски: “Федя как всегда, Федя как надо”. Несмотря на свой немолодой возраст Федя был крепок – в молодости он занимался спортом, по его словам, даже завоевал много медалей на чемпионатах по борьбе. Пользуясь этим, он любил пускать в ход кулаки. Для него предметом особой гордости было сломать физически крепкого сокамерника и сделать своим “обиженником”. Обычно старшина Саладдин пользовался этим и время от времени подсаживал к нему “беспредельников” из других камер. Сам Федя был “беспредельником” еще похлеще.

Скажем, весной 1994 г. к нему подсадили некоего Эльхана – молодого парня, бывшего солдата, приговоренного к расстрелу Военным Судом Завкавказской группы войск России. Сначала все было тихо. Но однажды корпус разразился криками скандала между Федей и Эльханом. День ото дня скандалы усиливались и, наконец, дошли до драки. В этот раз удача отвернулась от Феди – молодой и физически крепкий Эльхан повалил его на пол и избил. В камере в то время содержались еще двое заключенных, которые вмешались и разняли дерущихся. Следовало бы расселить их по разным камерам, но, видимо, Саладдин имел другие планы.

И вот через 2-3 дня корпус огласил сильный крик Эльхана. Это злопамятный, не любящий проигрывать Федя, незаметно подойдя к Эльхану сзади, глубоко вонзил ему в спину “заточку” – остро заточенную железку. На обеспокоенные крики смертников Эльхан, имевший свои понятия о чести, предпочел не отвечать. Видя, что Эльхан теряет кровь, кто-то из сокамерников рискнул вызвать на свое имя врача, у которого взяли бинт, вату и лекарства.

На следующий день прекрасно информированный обо всем Саладдин все-таки перевел Эльхана в соседнюю камеру №128. Содержавшийся там 72-летний Кямал, проведший 49 лет в различных тюрьмах, имел большой жизненный опыт и авторитет среди уголовников. Он видел, что здоровье Эльхана ухудшается, растет температура, и понял, что Эльхан скрывает полученное  сильное ранение. Старик заставил парня рассказать ему все, как было, и взялся за его лечение. Очистив рану от гноя, он продезинфицировал ее и вызвал врача. Спустя несколько дней процедур Эльхан пошел на поправку. Впоследствии он перевелся в “общаковую хату” №130 и оттуда в 1994 г. сбежал.

Отмечу, что сам Федя считал, что он выполняет почетную функцию: “Эльхан был неправ, и я его проучил. Я не делал ничего плохого, а учил, как быть честным арестантом”. Однако по меньшей мере пару раз эти уроки заканчивались смертями “учеников”.

Кямал-киши постоянно давал принципиальную оценку не вписывавшимся ни в какие рамки действиям Феди и других “беспредельников”. С его подачи камеру Феди начали называть “пресс-хатой”.

В дальнейшем репутацию “пресс-хаты” среди заключенных пятого корпуса перехватила большая “петушиная” камера №133, которую построили в 1994 г. вместо одного из бездействовавших туалетных помещений. Ведь заключенных, которых туда по какой-то причине переводили, как правило, вскоре выносили мертвыми.

Кого-то убивали, кто-то сам от безысходности кончал счеты с жизнью. Излюбленными способами самоубийства были повешение на собственной майке, вскрытие вен, реже встречались смертельные голодовки. Заключенные обычно старались помешать самоубийству – кто-то из человечности, а чаще из-за боязни наказания начальством. Но тот, кто уже решил для себя не жить, все-таки находил нужный момент.

Например, в камере №128 содержался заключенный по имени Мубариз. Он был переведен туда после изнасилования беспредельщиками в тогдашней “общаковой” камере №123, и дважды после этого пытался убить себя током [5]. Он смог покончить с собою лишь после нескольких попыток, так как сокамерники не давали ему этой возможности.

Один из бывших смертников вспоминал уже в более спокойное время: “Я не спал всю ночь, и думал, и решил избавить всех от этого и себя тоже – не получилось. Сокамерник слетел с койки, отобрал у меня все лекарства и швырнул в унитаз. Говорит мне, что я должен и о нем подумать, ведь если я что сделаю с собой – его, за то, что допустил это, или не позвал надзирателей, самого забьют до смерти. Видишь ли, и сдохнуть и избавиться от мук тоже не получается, надо дождаться, когда и напарник дойдет до ручки”.

Удивительно, как в этом микро-мире были перевернуты человеческие понятия. Человека можно было безнаказанно забить насмерть или зверски расстрелять, но случаи самоубийств вызывали озлобление и наказание со стороны надзора – ведь человек, который, казалось бы, находился в полной власти надзирателей, смог сделать свой свободный выбор и вырваться из неволи, пусть даже и таким трагическим образом.

Для описываемого периода был характерен также беспредел заключенных по отношению к надзирателям. В корпусе были такие беспредельники, которые не подчинялись не только тюремным правилам, но и “общаку”. Такого типа заключенные оскорбляли надзирателей, некоторые даже занимались рукоприкладством по отношению к ним. Обычным “приколом” было, например, подозвать надзирателя и потребовать, чтобы принесли чистую питьевую воду (из Шолларского источника), а то, мол, зек собрался в туалет, а из крана идет мутная куринская вода (из р.Кура), которой ему подмываться “за падло”.

Кстати, однажды озверел и сам “общак” Рамиз, разозлившись на ругань со стороны проходившего мимо старшины Саладдина. Он поймал его через кормушку, притянул его к себе и сильно ударил лицом о железную дверь своей камеры №123. У того были разбиты в кровь лицо и голова. Переполошившиеся смертники, опасаясь мести, просили Саладдина не жаловаться. Но тот и сам, видимо, взвесив все немалые материальные выгоды, которые он имел от “общака”, примирительно заявил: “Мы же мужчины, а между мужчинами бывают и разговоры, и проблемы” и даже подтвердил, что сам был виновен. Заключенные снабдили Саладдина марлей, ватой, зеркалом, тот привел себя в порядок, и на том дело и закончилось.

Порой начальник тюрьмы лично захаживал прямо в камеру садился на нары и пытался по-человечески уговорить смертников вести себя прилично: “Ну, чего вам еще не хватает?.. И плитка есть, и радио, и наркотики, так чего вы себя так ведете? Я же, если разозлюсь, в пух и прах весь корпус разнесу!” Но уговоры действовали отнюдь не на всех. Пройдет немного времени, и всё это им припомнят…

Период “беспредела” закономерно подвел группу заключенных к мысли о побеге. Не случайно среди них были, например, вышеупомянутые Гейдар и Эльхан, а также “погонник” Игорь, которые испытали “беспредел” на своей шкуре и имели основания опасаться если не расстрела, то бритвы по горлу во время сна.

[1] “Блондин Асим” – в связи с цветом его волос, нетипичным для среднего азербайджанца.
[2] Отметим, что тюремными правилами держать в камере бьющиеся стеклянные и керамические банки, стаканы и пр. посуду запрещалось, т.к. ее осколки могут использоваться как оружиев.

 ЧЕМ ТАК ЛЕЧИТЬСЯ, ЛУЧШЕ УМЕРЕТЬ…

Несмотря на появление в “пятом корпусе” врачей, смертники, подорвавшие свое здоровье в период “пресса”, продолжали умирать. Тут имеет смысл сказать пару слов о состоянии медицинского обслуживания заключенных.

Баиловская тюрьма имеет неплохую медицинско-санитарную часть, расположенную на втором этаже корпуса №2 и предназначенную для обследования и стационарного лечения 30 больных (раньше за счет “уплотнения” там могли поместиться и 45 больных). За определенную мзду или под большим внешним давлением туда могли быть помещены больные заключенные всех корпусов. Кроме пятого.

Как вспоминал один бывший смертник, за много лет его содержания в пятом корпусе заключенных отправляли оттуда на лечение лишь дважды, и каждый раз это кончалось плохо. Один раз больного по имени Фуад (“лезгин Фуад”) из камеры №127 увели, и через 3 дня сообщили, что он умер. Второй раз некий Ахад из камеры №130, проявив невероятную энергию, каким-то чудом смог добиться перевода на лечение в Центральную тюремную больницу, где его поместили в штрафной изолятор и принялись в качестве “лечения” сильно избивать. За одну ночь его столько избивали, что он срочно “расхотел лечиться” и умолял вернуть его обратно. Наутро Ахада в тяжелом состоянии снова привели в пятый корпус. Войдя в камеру, он облегченно вздохнул и сказал: “Чем так “лечиться” в больнице, лучше умереть в камере”. Он и умер вскоре, 9 февраля 1993 г., незадолго до последних расстрелов.

Обычно же смертников лечили не выводя из корпуса – в камерах или в старшинской комнате.

В период “общаглыга” (руководства “общаком”) Рамиза было даже принято решение организовать “санитарную палату” в камере №132, куда собрали тяжело больных заключенных из всех камер. На их лечение выделяли деньги из “общего котла”. Но все равно, заключенные этой камеры часто умирали, особенно после того, как Рамиз, увлекшись борьбой за свое привилегированное положение, запустил контроль над лечением больных. Первым из умерших стал некий Ильхам. Впоследствии, когда в корпус поступили русские наемники, их определили в эту камеру, а больных снова распределили по камерам.

За “пятым корпусом” был закреплен некий “доктор Джалал” – молодой мужчина в звании старшего лейтенанта, носивший очки. По воспоминаниям смертников, большой любитель денег, он продавал заключенным формально “бесплатные” лекарства, не отказывался и от “гонорара” за лечение. Несмотря на то, что его дипломной специальностью были кожно-венерические болезни, он слыл “профессионалом” во всех областях. Брался за лечение туберкулеза и даже обыкновенным лезвием для бритья делал хирургические операции.

Например, он удалил лезвием воспалившуюся брюшную грыжу и очистил рану от гноя заключенному по имени Мюнасиб из камеры №120. Вонь от гноя из этой язвы была так сильна, что ее почуяли даже в ближайших к старшинской комнате камерах. Через несколько месяцев, в августе-сентябре 1997 г., Мюнасиб умер в страшных мучениях от каких-то болезней. Некоторые связали эту смерть с проведенной до этого “операцией”, отмечая, что такая же судьба, постигла и большинство других заключенных после хирургических “операций”, проведенных “доктором”… Но, вне зависимости от квалификации врачей, справедливости ради надо принять в расчет, что если врачей все же вызывали к смертникам, то уже слишком поздно – тогда, когда логичней было бы звать священника. После побега Джалал появлялся в “пятом корпусе” очень редко.

Ненадолго задержался в тюрьме, но оставил о себе добрые воспоминания “доктор Ахмед” – высокий, крепко сложенный молодой мужчина. В отличие от грубияна Джалала, он обращался с заключенными вежливо и всячески старался им помочь, причем безвозмездно. Но это было мимолетное исключение из общего правила, и не случайно, что он в конце концов ушел.

Зато часто общался с заключенными ветеран тюрьмы “доктор Гамбар”. Если точнее, он был не врачом, а фельдшером, делал заключенным уколы, раздавал таблетки от простуды. Говорят, впоследствии, его “нагрузили” еще и обязанностями тюремного кассира.

Обычно больные смертники не проходили серьезного стационарного обследования, им “на глазок” ставили приблизительный диагноз и, естественно, что при этом часто лечение велось неверно. Состояние заключенного постепенно ухудшалось. В таких предсмертных случаях к больному вызывали главного врача, майора Этимада[1]. Он назначал тяжелобольному рентгеновское обследование и, по его результатам, назначал те или иные дорогостоящие лекарства. О бесплатном лечении не шло и речи: из санчасти сообщали, что там нет этих лекарств, и материально нуждающиеся заключенные получить их не могли. Обращаться же к доктору Этимаду было бесполезно. В результате больные заключенные, несмотря на формально назначенное лечение, быстро умирали.

Несколько слов о самом докторе. Вот как описывает свою встречу с ним в Баиловской тюрьме один из будущих смертников, тогда еще подследственный.

“По команде Магомеда (зам.начальника тюрьмы, имя изменено) меня повели куда-то во внутренний дворик с бассейном. Остановились у последней решетки, приковали к ней лицом к решетке за поднятую руку наручниками. Рядом появился еще один офицер лет 45, тучный, невысокий. Магомед, появившись с дубинкой, выругался в мой адрес и принялся методично избивать.

Уже от первого удара меня как будто пригвоздило к решетке и перехватило дыхание от нестерпимой боли. Внутри все как будто расперло, и я подумал, что лопну. Не успел вдохнуть – последовал второй удар по спине между лопаток, затем третий, четвертый… Удары лишали чувства реальности, приносили адскую боль.

Мое мычание от боли были, по всей видимости, слышны и офицеру, стоявшему рядом и взиравшему на экзекуцию с хладнокровно-отрешенным взглядом. Уже после я узнал, что это был врач! И не просто врач, а начальник медсанчасти. Тот самый, кто подписывал фиктивные акты смерти узников пятого корпуса смертников, убитых или, вернее, забитых до смерти “прессовщиками” Кахина (старшина корпуса смертников, имя изменено).

Магомед успел приложиться к спине раз 20-25 в первом раунде, прежде чем решил перевести дух и вновь дать волю ругательствам. Выяснилось, между прочим, что он “хороший друг” с моим следователем, который поделился с ним кое-какими деталями дела и своим недовольством тем, что я запираюсь и не признаюсь в убийстве. Тем временем принесли вторые наручники и, зацепив за вторую руку, поставили на ноги мое обмякшее, висевшее тело.

На меня наваливаются, и перецепив наручники по-новому, приковывают меня спиной к решетке. Стою распятый, словно Христос. Магомед снова начинает молотить меня дубинкой, уже выбирая определенные участки тела.

Удары дубинкой по уже нывшему от боли телу словно пронзали током. Стало просто невыносимо. Чувствую – все плывет куда-то. Боль вдруг исчезла. Словно из бездонной бочки, послышался голос “врача»: “Всё, всё, говорю! Не надо больше, он уже у предела! Магомед, хватит с него на сегодня. Брось в камеру! Отойди от него!»

…Я не помнил, как и куда меня вели потом. Вернее, тащили, так как самому трудно было передвигаться”.

В тот вечер (а избиение происходило после отбоя, около 10 вечера) заключенный дождался элементарного человеческого сочувствия не от врача, а от сокамерников.

Доктор Этимад, наряду со старшиной корпуса и начальником тюрьмы, действительно был одним из основных лиц, покрывавших факты насильственных смертей заключенных “пятого корпуса”. О каждой такой смерти составлялся фиктивный протокол.

Если заключенный умирал в дневное время, в корпус приходил сам доктор Этимад, фиксировал смертный исход и “устанавливал” причину смерти. У него обычно было всего два диагноза – или туберкулез, или плеврит. Из города вызывался дежурный следователь прокуратуры, который приезжавл вместе с судебно-медицинским экспертом (а чаще без него), проводил дознание, после чего труп в сопровождении старшины отвозили в морг на вскрытие. Получив заключение судебно-медицинской экспертизы об отсутствии следов насильственной смерти, следователь писал заключение об отказе в возбуждении уголовного дела.

У сокамерников умершего брали объяснение. Точнее, его писали под диктовку старшины. Один из ветеранов “пятого корпуса”, бывший свидетелем нескольких смертей, так описывает эту процедуру: “Я, Такой-то, содержался в этой камере с Таким-то такое-то время. Умерший Такой-то длительное время был подвержен тяжелой болезни. Несмотря на то, что врачи своевременно (ежедневно) старались его лечить, это не дало результата, и Такой-то умер в такой-то день”. Такого же рода “объяснения” писали и бывшие в тот день на дежурстве контролеры. Камеру обмеряли, составляли акт (однажды кто-то даже сфотографировал!).

Если смерть происходила ночью, то вызывали дежурного по тюрьме офицера и фельдшера, а в остальном процедура была такой же.

Впоследствии, когда смерти заключенных участились, сообразительный Магомед заранее составил планы всех камер, и следователь часто даже не заходил в корпус, составляя акт прямо в его кабинете. Посещение переполненных, вонючих камер “пятого корпуса” было не самым приятным зрелищем даже для привыкших ко всему прокурорских работников.

Исключение составлял некий следователь лет за 50, заслуживший у смертников кличку “Беркут” за стремительную манеру ходьбы и “неудобные” вопросы, которым он осыпал Магомеда и Кахина: “Почему заключенный так исхудал? Откуда у него синяки и царапины? Как он умер?” Даже протокол осмотра камеры составлял на месте и дотошно допрашивал персонал. К головной боли тюремной администрации, очень часто случаи смертей попадали именно на его дежурство.

Естественно, что родственникам сообщали не реальную, а фиктивную причину смерти. Хотя, надо отметить, что некоторые заключенные умирали действительно от туберкулеза, но ему предшествовало повреждение легких систематическими избиениями. Да и перегруженность камер к этому тоже располагала. Больных размещали в одной камере со здоровыми, и те вскоре тоже заболевали…

Например, в камере №124 за время “пресса” от побоев и болезней трижды полностью вымирали все ее “жильцы”. Мало того, что сама камера не отличалась комфортом – в бывшую “одиночку” 1,35х3,20 м впихнули 4 заключенных, так в ней после смерти инфекционных больных не меняли постельные принадлежности. Попавший туда весной 1996 г. заключенный обратил внимание на то, что матрас на нижней “шконке” был покрыт какой-то блестящей слизью. Оказалось, что несколько дней назад там умер от дизентерии один из смертников, но матрас так и не заменили и дезинфекцию камеры тоже не провели. Все постели буквально кишели вшами. К счастью для узника, его вскоре перевели в “буржуйскую” камеру, что спасло ему жизнь…

К находившимся на пороге смерти заключенным могли вызвать и “доктора Гюндюза”. Будучи в звании подполковника, он характеризуется заключенными как очень грамотный врач. Однако вызывали его, как правило, только тогда, когда его профессионализм был уже бесполезным.

Один из бывших смертников вспоминал рядовой смертный случай в его камере: “Как сейчас помню, около 22 часов резко ухудшилось состояние моего пожилого сокамерника. Вызвали Гюндюза, бывшего в тот день дежурным по тюрьме врачом. Войдя в камеру, он осмотрел больного, затем, отозвав меня в сторону, негромко сказал, что в лечении уже нет смысла – больной умрет. Посоветовал до момента смерти уложить больного ровно, а после смерти – связать большие пальцы ног и челюсти, чтобы они не разошлись при окоченении. Сам же сделал два успокоительных укола больному, который громко кричал от боли. Мы эту ночь, можно сказать, и не спали. Наконец, в 3 часа ночи наш товарищ отмучился. Снова пришел Гюндюз с дежурным по тюрьме офицером. Проверили дыхание больного, после чего труп на носилках вынесли в коридор. А утром провели формальное актирование”.

В “пятом корпусе” временами появлялись и другие врачи. Но вышеназванные задержались подольше и вообще как-то выделялись из общей массы баиловских “эскулапов”.

Едва ли врачи, да и кто-то еще из тюремного персонала принимали на свой счет “Минимальные стандартные правила обрашения с заключенными”[2], гласящие, что “о физическом и психическом здоровье заключенных обязан заботиться врач, который должен ежедневно принимать или посещать все больных, всех тех, кто жалуется на болезни, а также всех тех, на кого было обращено его особое внимание”.

Носившие форму и погоны врачи чтили субординацию, а точнее, карьерные соображения гораздо более свято, чем данную ими когда-то клятву Гиппократа. Особенно это сказалось в самый трудный период т.н. “пресса” (с октября 1994 по март 1995 г.), когда, по выражению свидетеля-смертника, “врачи как будто забыли дорогу в пятый корпус”. На мольбы больных о помощи старшина корпуса Кахин издевательски отвечал, что “этому корпусу врач не положен”. Кстати, Кахин от этой ситуации получил не только садистское удовлетворение, но и весомую материальную выгоду, так как стал единственным (и, добавлю, хорошо оплачиваемым) каналом получения лекарств.

Так что на фоне бесконечных страданий и безвременных смертей заключенных роль тюремных врачей выглядела почти декоративной. За очень малым исключением все они запомнились бывшим смертникам как мздоимцы и скорее “погонники”-полицейские, чем медики.

[1] Имя изменено.

[2] Одобрены резолюциями Экономического и Социального Совета ООН 663С (XXIV) от 31 июля 1957 г. и 2076 (LXII) от 13 мая 1977 г.

 

Вверх